Небо на востоке только начинало сереть, разбавляя ночную чернильную тьму. Великий Нил, кормилец и убийца, спал, укрытый плотным одеялом тумана. Было тихо, так тихо, что треск сухих веток в костре казался оглушительным.
— Спи, мое дитятко, спи, мой малыш… — песня лилась не голосом, а стоном, вплетаясь в шум прибрежного тростника. — Пусть сон твой тянется, как эта река…
Нехбет не чувствовала холода, хотя утренняя роса уже остудила песок. В её руках был глиняный сосуд, ещё хранящий последнее тепло. Всё, что осталось от маленькой жизни.
Она шагнула в воду. Нил встретил её ледяным спокойствием. Вода коснулась лодыжек, коленей, холодом пробираясь к самому сердцу, которое, казалось, уже перестало биться.
— Солнце восходит и придаёт нам сил, Итеру же молчит… — шептала она, глядя, как первый луч бога Ра, кроваво-красный и безжалостный, прорезает горизонт.
День начинался. Мир просыпался для жизни. Но для неё мир закончился вчерашней ночью.
Нехбет разжала пальцы. Глиняный горшок выскользнул и без всплеска исчез в мутной глубине. Течение подхватило пепел, унося его к предкам.
— О Великий! Пошли же мне знак! — крикнула она в пустоту, и эхо испуганной птицей метнулось над водой. — Забери его! Дай его душе то, что не смогла дать я… Дай же ему то, чего у меня больше нет!
Река молчала. Только вода мягко толкала её в бедра, словно приглашая. Нехбет закрыла глаза. Она сделала вдох — последний глоток воздуха, пахнущего илом и горем, — и шагнула вглубь, туда, где дно резко обрывалось вниз.
Воды Итеру сомкнулись над её головой, отрезая звуки, свет и боль. Течение, сильное и властное, подхватило легкое тело, закружило его, как сухой лист, и понесло прочь от родного берега, вниз по реке, туда, где золотые купола дворца блестели под набирающим силу солнцем.
***
К полудню жара стала невыносимой. Воздух дрожал над водой, искажая очертания пальм на том берегу.
В священной заводи дворцового сада было спокойнее. Здесь пахло цветущим лотосом и дорогими благовониями. Царица Бетреш опустила ладони в воду, смывая пот с лица, но прохлада не приносила облегчения. Её душа горела в лихорадке, такой же, какая сжигала её сына в царских покоях.
— Даруй ему жизнь… — шептали её губы, повторяя молитву в тысячный раз. — Что же ты так со мной, Великий? За что отнимаешь единственного?
Она подняла заплаканные глаза и замерла.
В густых зарослях папируса, запутавшись в жестких стеблях, что-то темнело. Сначала царице показалось, что это лишь почерневшая коряга, принесенная течением. Но затем она увидела руку. Бледную, почти прозрачную кисть, безжизненно лежащую на широком листе лотоса.
