1
Голос Майи длился восемь минут, и Лия знала его наизусть — каждый вдох, каждую паузу, ту секунду на исходе первой минуты, где Майя сбивалась и принималась хохотать над собственной серьёзностью. Лия слушала запись в зале управления, в три часа ночи, при четырёх градусах тепла. Охлаждение держало аппаратуру холодной. Людей не держал никто; люди здесь были временные, как стаканчики из-под кофе.
— Мам, ты спишь? — сказал телефон, лежавший экраном вверх на пульте, между остывшей чашкой и клавиатурой. — Наверное, спишь. Или считаешь свои штуки.
Свои штуки. Девять лет — и уже умела поддеть.
— Я хотела сказать. Я открыла. У себя на потолке. Свою. Я ей придумала имя, и оно очень хорошее, но я тебе расскажу, когда ты придёшь, потому что по телефону неинтересно. Ты приходи. Ладно?
Лия не смотрела на телефон. Она смотрела на главный экран, где медленно ворочался кусок южного неба — поле обзора широкоугольного обзорного массива, две тысячи квадратных градусов, прошитые звёздами, как чёрная ткань булавками. Где-то в этой ткани была дырка. Три недели назад её там не было.
— А ещё Лео сказал, что созвездий нельзя придумывать новых, что они все уже придуманы давно-давно, но это же неправда, да? — продолжал голос. — Потому что если очень долго смотреть, всегда найдёшь своё. Я нашла. Я завтра покажу.
Завтра не наступило. Между этим словом и звонком соседки прошло восемь минут — Лия знала точно, потому что считала их потом тысячу раз, и ещё тысячу, и каждый раз получалось восемь, ровно восемь, и в эти восемь минут телефон лежал у неё экраном вниз, а она смотрела на график.
Тогда был другой график. Но экран был такой же синий, и она так же не подняла головы.
Лия отстучала по краю пульта восемь раз — указательным, как метроном. Привычка. Считать помогало. Считать было единственное, что она умела делать с чем угодно: с горем, с бессонницей, с этой дыркой в небе. Ты берёшь невыносимое и превращаешь в число, и число можно держать в руках, не обжигаясь.
Дырка называлась в журнале наблюдений HV-1. Высокоширотная пустота, объект первый. Лия не любила это имя; оно звучало так, будто там что-то есть. Там ничего не было. Не темнота — темнота тоже что-то, темнота полна фотонов, идущих издалека, реликтового света, пыли, подсвеченной чужими солнцами. Здесь не было и этого. Прямоугольная — нет, не прямоугольная, у неё не было формы, форма требует границы, а у HV-1 граница была такая, что приборы её не любили, — область, из которой не приходило ничего. Ноль. Чистый, отполированный ноль, какого в природе не бывает, потому что природа шумит всегда.
