Землетрясение в Андонии случались часто, но к ним никто не привыкал. Жители Пускальту знали: когда земля начинает ходить ходуном, нужно выбежать на улицу, подальше от глинобитных стен и черепичных крыш. Так и сделал Пётр Бодрин, когда в шесть утра его домик на окраине города вдруг заскрипел, застонал и начал медленно оседать набок.
Он выскочил в одном белье, держа в руке ботинки, джинсовку и пачку сигарет. Следом за ним, грохоча, рухнула крыша, подняв облако рыжей пыли. Пётр сплюнул, выругался по-русски, потом по-английски и, наконец, на ломаном испанском, который успел выучить за три дня пребывания в этой богом забытой провинции.
— Caramba, — сказал он, оглядывая развалины. — Вот и вся командировка.
Командировка, собственно, оказалась ошибкой. Компания в Штатах отправила его в Пускальту налаживать электроснабжение нового рудника. Но когда Пётр добрался до городка после двух дней тряски в автобусе, выяснилось, что рудник закрыли ещё месяц назад, а телеграмма об отмене командировки потерялась где-то в дороге. Начальство в Нью-Йорке, до которого он с трудом дозвонился разводило руками, ближайший рейс до столицы был только через две недели, и Пётр остался в Пускальту с двумя сотнями долларов в кармане и полным отсутствием планов.
Он снял самый дешёвый домик — старую лачугу на окраине, где пахло плесенью и мышами. Теперь не было и его.
Пётр натянул ботинки, закурил и побрёл по пыльной улице. Вокруг люди выбегали из домов, женщины причитали, дети плакали. Землетрясение было несильным — баллов пять, не больше, — но для ветхих построек Пускальту и этого хватило. Несколько домов рухнуло, остальные покрылись трещинами.
Пётр шёл, не особо выбирая направление, просто подальше от города, туда, где начинались холмы, поросшие колючим кустарником. Солнце только вставало, но уже припекало. Вскоре он выбрался на пустынную дорогу, ведущую к океану, и вдруг увидел нечто, заставившее его остановиться.
Вдалеке, на фоне бледного утреннего неба, высилась металлическая конструкция. Она была ржавой, местами погнутой, но безошибочно узнаваемой. Колесо обозрения.
Пётр подошёл ближе. Парк развлечений — вернее, то, что от него осталось, — был заброшен давно. Карусели стояли без лошадок, тир зиял пустыми глазницами, будка с сахарной ватой покосилась и проржавела. Всё заросло бурьяном.
Но колесо обозрения привлекло его внимание не просто так. Оно вращалось.
Медленно, со скрипом, но вращалось. Хотя ветра не было и электричества в парке не было тоже.
