Уравнения пели.
Артём Северин стоял в дверях детской – хотя какая детская, Павлу четырнадцать, и комната давно превратилась в нечто среднее между библиотекой и лабораторией – и смотрел на сына. Тот сидел за столом, спиной к двери, и плечи его мелко подрагивали. На мгновение Артёму показалось, что мальчик плачет, и сердце сжалось привычной родительской тревогой. Но потом Павел повернулся, и Артём увидел его лицо.
Не слёзы. Что-то другое. Что-то, чему Артём – нейрофизиолог с двадцатилетним стажем, человек, посвятивший жизнь изучению того, как работает мозг – не мог подобрать названия.
– Папа, – сказал Павел. Голос дрожал, но не от страха и не от горя. – Папа, я доказал.
На столе, заваленном книгами и исписанными листами, лежала стопка бумаги. Сверху – убористый почерк сына, формулы, которые Артём не мог прочесть не потому, что не разбирал букв, а потому, что они принадлежали области математики, в которую он заглядывал лишь краем глаза. Теория чисел. Что-то о простых числах и их распределении. Павел объяснял ему однажды, за ужином, путаясь в словах от волнения, и Артём кивал, понимая одно из десяти, гордясь и тревожась одновременно.
– Ты доказал? – Артём вошёл в комнату, остановился у стола. Взял верхний лист, посмотрел на него. Символы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл. – Теорему?
– Да. – Павел встал. Он был уже почти с Артёма ростом, нескладный, с торчащими ключицами и слишком длинными руками, но сейчас неуклюжесть куда-то исчезла. Он двигался плавно, точно, как человек, который знает что-то важное. Который увидел что-то, чего другие не видят. – Я два года думал. Два года. А сегодня ночью… оно просто… раскрылось. Как будто оно всегда было там, внутри, и я просто… нашёл ключ.
Артём положил лист обратно. Притянул сына к себе, обнял. Почувствовал, как бьётся его сердце – часто, как у птицы.
– Я горжусь тобой, – сказал он. И это была правда, хотя правдой было и другое: где-то под гордостью шевелилось нечто тёмное, холодное, похожее на страх. Четырнадцать лет. Теорема, над которой бились взрослые математики. Что-то в этом было неправильное. Нездоровое. Слишком яркое.
Но он отогнал эту мысль. Потом. Разберётся потом. Сейчас – сын, который сияет, как начищенная монета.
– Папа, – Павел отстранился, посмотрел ему в глаза. Его зрачки были расширены, а на щеках горел лихорадочный румянец. – Ты слышишь?
– Что слышу?
– Уравнения. – Павел улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего Артёму снова стало не по себе. – Они поют. Когда складываются правильно – они поют. Как хор. Множество голосов, и каждый знает свою партию, и вместе они… – Он замолчал, подбирая слова. – Это как музыка, папа. Только красивее. Потому что музыка кончается, а уравнения – вечные.
