«Бог же не есть Бог мертвых, но живых,
ибо у Него все живы». Лк: 20: 38-38
Два года назад я и представить не мог, что все так обернется. Приключения закончились, жизнь успокоилась и у меня было все, что человек привык считать счастьем: работа, дом, жена, дети и планы на завтра. В такие моменты кажется, что все успеешь. Именно тогда это и произошло.
Я приехал на могилу матери. Кладбище встретило меня запахом прелых листьев и сырой земли. Я шел по центральной аллее, зажав в руке букет тюльпанов. Ярко-красные цветы казались здесь чужими, как будто кто-то воткнул в старую черно-белую фотографию кусочек цветной бумаги. Я нес их и думал, что они похожи на пластмассу.
Мамина могила была аккуратной. Жена настояла — черный гранит, четкие буквы и фотография. Я не никогда не любил эту фотографию. На ней мать выглядит не так, как я ее помню. Я положил цветы на могилу.
— Прости, что редко прихожу, — сказал я вслух.
Слова упали в тишину и растворились. Ни эха, ни ответа. Только ветер тихонько шевельнул ветки старой березы над головой и мир снова замер. Я стоял и смотрел на камень. Потом потрогал его, как будто надеялся что-то почувствовать через холодный гранит.
— Интересно, ты там вообще есть?
В ответ где-то в глубине березы скрипнула ветка. Негромко, почти нежно. Я усмехнулся.
— Понял. Будем считать, что есть.
И тут я заметил трещину, которая шла наискосок по нижней части надгробия — от правого угла к центру. Трещина заканчивалась острым клином, похожим на стрелу, которая указывала куда-то правее и чуть назад. Стрелка была слишком ровной, как-будто нарисованной.
Я обернулся.
В нескольких метрах позади, чуть в стороне от аллеи, среди облетевших кустов стояло надгробие — чугунная ограда, покосившийся крест, и плита из серого известняка, который от времени стал похож на кожу очень старого человека. Что-то в этом камне было не так.
Я подошел ближе. На плите светился овал эмалевого портрета в металлической рамке — такие делали в советское время, и они всегда выглядят свежо, потому что эмаль не стареет так, как стареет камень. Камень крошится, порастает мхом и покрывается трещинами, пока лицо на портрете остается таким, каким было в день похорон. Четким и неуместно живым.
Я посмотрел на лицо и не сразу понял, что именно с ним не так. Мозг пытался нащупать разницу, сравнивал что-то, перебирал, как карточки в старом ящике. Потом я понял — это было мое лицо. Не «похожее на мое», а именно мое — скулы, надбровные дуги, складка у правого угла рта, которую я вижу каждое утро в зеркале… Только глаза на портрете были как у куклы, из которой вынули батарейки.
