Секвенатор гудел так, как гудит холодильник в пустой квартире, — ровно, безразлично, будто ему всё равно, чей геном он сейчас разбирает на буквы. Елена сидела к нему спиной. Она давно научилась не смотреть на прибор, пока он работает: в его размеренности было что-то оскорбительное. Машина не спешила. Машине было некуда спешить — в отличие от людей, чью жизнь она измеряла в парах оснований.
У Миры оставалось, по последней оценке, от девяти до четырнадцати недель.
Елена держала на коленях планшет с историей болезни, но не читала его. Она знала всё наизусть, до последнего значения в последнем анализе. Наследственная нейродегенерация, синдром без внятного имени, вписанный в дочь ещё до её рождения, — поломка в гене, отвечающем за то, чтобы клетки нервной ткани умели чинить сами себя. У большинства людей умеют. У Миры — нет. Её клетки разрушались быстрее, чем строились, и никакая медицина двадцать первого века не могла перевесить эту простую арифметику убыли. Можно было замедлить. Нельзя было остановить. Врачи говорили «замедлить» так, будто это утешение, а не растянутый приговор.
Отец Елены умер почти от того же. Ей было десять. Она помнила его руки в последние месяцы — как они переставали слушаться, как он ронял ложку за завтраком и смеялся, громко, нарочно, чтобы дочь не пугалась. Она не пугалась. Она смотрела очень внимательно и решала внутри, молча, что станет тем человеком, который это исправит. Тридцать лет спустя она сидела в лаборатории корпорации, обещавшей победить смерть, среди приборов, каких её отец не увидел бы и в фантастике, — и смотрела, как та же поломка забирает её собственного ребёнка. Наука прошла огромный путь. Она никуда не пришла.
Экран мигнул. Прогон закончился.
Елена развернулась в кресле. Она собиралась искать то, что искала всегда, — мишень, точку, за которую можно зацепиться терапией, хоть какую-нибудь ниточку. Но взгляд споткнулся не о больной ген Миры. Взгляд споткнулся о длинный участок некодирующей ДНК по соседству — тот самый «мусор», через который все переступают, спеша к работающим генам.
Что-то в паттерне было знакомым. Не по смыслу — по форме, как знаком почерк, прежде чем прочтёшь слово.
Она нахмурилась, увеличила. Последовательность нуклеотидов, длинная, почти на четыре тысячи пар оснований, — и она уже видела её сегодня. Не у человека. Днём, между делом, она прогоняла контроль по чужому проекту: образцы почвенного гриба из отдела биоматериалов, что-то про биолюминесценцию, светящуюся плесень для декоративных панелей. Просто услуга коллеге, десять минут работы, она и не вникала.
