«Они не говорят моего имени. Даже когда я рядом»
Тишина – не отсутствие звука.
Тишина – это то, что остаётся, когда вырежешь слово из воздуха.
Я знаю это с семи лет. С того утра, когда мать впервые назвала меня «девочкой», а не моим именем. Я стояла у плиты, помешивая овсянку, и почувствовала – как будто кто-то вынул кусок из моей груди и заменил его ватой. Пустота. Но тёплая. Привычная.
С тех пор никто не произносит его вслух.
Не потому, что боятся.
А потому что не могут.
Губы шевелятся. Гортань напрягается. Но звук… звук растворяется, как дым над свечой. Иногда люди даже не замечают – они просто переходят на «эй ты» или «слушай». А иногда – чаще, чем хочется признать – их лицо бледнеет, пальцы дрожат, и они уходят, не договорив.
Я давно перестала просить.
Перестала объяснять.
Перестала верить, что имя – это часть меня, а не клеймо.
Но всё изменилось три дня назад.
Тогда в лесу за городом нашли Лену Волкову. Ей было шестнадцать. Училась в моём классе. Улыбалась всем – даже мне. На её запястье, аккуратно, почти любовно, было вырезано моё имя.
Не символ. Не намёк.
Именно оно – буква в букву, как в метрике, как в том самом свидетельстве, которое мать хранит в коробке под замком.
Полиция говорит: «Случайность. Подростковый розыгрыш. Кто-то прочитал старую легенду».
Учительница литературы – та, что всегда смотрела сквозь меня, – вдруг подошла после урока и прошептала: «Ты ведь знаешь, что начинается, когда имя возвращается в мир?»
Я не ответила.
Потому что ответ знала.
Клятва молчания – это не защита.
Это приговор.
И срок его истекает ровно через семь дней.
А сегодня – четвёртый.
Глава 1. «Девушка, которая не кричала»
Когда тебя бьют в детстве, ты учишься трём вещам:
не смотреть в глаза, не дышать слишком громко – и никогда не кричать.
Не из страха.
А потому что крик – это приглашение. Приглашение миру вмешаться. А мир… мир давно перестал отвечать на мои звоны.
Я помню последний раз, когда я закричала. Мне было шесть. Я упала с качелей, разодрала колено до кости, и голос вырвался сам – острый, животный. Мать тогда зажала мне рот ладонью так сильно, что я почувствовала вкус крови – своей и её пота.
– «Имя твоё – не для этого мира, – прошипела она. – И голос твой – не для боли».
С тех пор я научилась плакать без слёз.
Злиться – без дрожи в руках.
Бояться – без учащённого пульса (я проверяю его каждое утро: 58–62 уд/мин – стабильно, как часы).
В школе меня зовут «Тень». Не за то, что я молчу – таких полно. А за то, что я вижу.
Вижу, как у Антона дрожит правая рука перед контрольной – не от волнения, а от абстиненции.
