От дома осталась только одна стена – черный, обугленный остов, торчащий из земли, как надгробье. Мальчик свернулся в комок под полом, ощущая спиной холодную землю, и зажимал уши руками, чтобы не слышать крика.
Крик всё равно просачивался сквозь пальцы.
Он становился тише, глуше, а потом сменился другим звуком – влажным, булькающим, от которого живот скрутило тугой, болезненной судорогой. Мальчик зажмурился ещё крепче.
А потом наступила тишина.
В ней, в этой липкой, тяжёлой тишине, зародился треск. Сначала робкий, будто кто-то ворочался в золе. Потом уверенней, наглый, и вскоре заполнил собой всё.
Пожар.
Мальчик открыл глаза. В темноте подпола плясали оранжевые блики – свет пробивался сквозь щели в полу. Он видел, как доски над его головой начинают тлеть, как по ним бегут золотые нити, как воздух становится горячим и едким.
«Если я закричу, они меня найдут», – подумал он. Это была не просто мысль. Это был инстинкт, вбитый в подкорку страхом.
Он закусил губу до крови и не издал ни звука, пока огонь пожирал его дом, его семью, его детство.
А когда через два дня патруль разобрал завалы, из-под земли выбрался не мальчик. Выбрался комок ненависти, запеченный в корку из пепла и горя.
– Эй, Кейн. Живой еще?
Кружка с пивом треснула в его руке. Кейн заставил пальцы расслабиться – глиняные бока пошли тонкими трещинами, но удержались. Он поднял взгляд.
Перед ним стояла Лисса – тощая служанка с вечно красными, распаренными руками. Она грохнула о стол миску с мутной похлебкой.
– Пока не сдох, – буркнул Кейн.
Лисса хмыкнула и упорхнула дальше, шаркая стоптанными башмаками по липкому глинобитному полу. Кейн проводил ее взглядом, скользнул по стенам в плесени, по двум коптилкам, рисующим на потолке корчащиеся тени. «Гнилой зуб» выдыхал безнадежность как обычно.
Он сидел неподвижно, вросший в скамью, как часть этого прогнившего интерьера. Человек с пепельной кожей и шрамом через бровь. Любой завсегдатай таверны сказал бы, что страшнее всего в Кейне – не шрам и не кулаки, способные раскрошить глиняную кружку. Страшнее всего были глаза. Усталые, циничные, с таким холодом на дне, что даже самому Кейну становилось не по себе, когда он ловил свое отражение в мутном пивном бокале.
Но сейчас он смотрел в себя. И видел там другое лицо.
Детское, с кудряшками и смеющимся ртом. Сестренка. Та, чей крик он до сих пор слышал в кошмарах.
В таверне царила привычная вечерняя атмосфера. Старик у стойки с наслаждением точил нож, слушая визг металла о камень – единственную музыку, которую он признавал. В углу двое пьяниц уже забыли, из-за чего собирались драться, и теперь просто молча, с пьяной ненавистью, сверлили друг друга взглядами.
