Сознание вспыхивало и гасло, словно неисправная лампа. Всё вокруг было не просто мутным, а зыбким, как вода, взбаламученная бурей. Реальность рассыпалась на осколки, а я чувствовал, как мир буквально проваливается под ногами, увлекая меня за собой в какую-то бездонную, маслянистую пропасть. Ни света, ни тверди – только вязкое падение.
Странное, жгучее тепло, которое быстро сменилось ледяным холодом, начало разливаться в горле. Оно было незнакомым, чуждым, но при этом болезненно реальным. Не то последняя отчаянная искра угасающей жизни, не то, наоборот, предвестник чего-то неизмеримо худшего, что ждало меня по ту сторону. Время... оно потеряло всякий смысл. Я цеплялся за мысль, что сейчас четверг, но этот четверг казался бесконечным, тягучим, липким, словно патока, в которой я тонул. Каждый миг застыл в сюрреалистической дымке, и я чувствовал, как сознание медленно уходит, погружаясь в эту белую, бесшумную муть.
Силуэт, стоявший надо мной секунду назад, теперь начал расплываться, отдаляться. Его черты, и без того неясные, окончательно растворились в этой зыбкой пелене, оставляя меня наедине с холодеющей пустотой. Я так и остался – парализованный, бессильный, понимая, что умираю именно от его рук, от рук этого призрака, который даже не потрудился остаться до конца. Последнее, что пробилось сквозь пелену оглушающей тишины, было еле слышное, почти шепот:
— Прости.
Было ли это искренне? Или лишь очередная издевка в финальный аккорд моей никчемной жизни? Уже неважно.
Мир словно замедлился. Неясная тень передо мной совершила резкое, почти церемониальное движение: нож послушно вошел в грудь, по самую рукоять. Безмолвный силуэт покачнулся, теряя равновесие, и безвольно повалился навзничь. Глухой стук тела о холодную землю эхом отозвался у меня в висках, оставляя после себя лишь звонкую, пугающую пустоту
В этот момент, когда нити жизни рвались, в голове пронеслись мысли, старые, как мир, но сейчас до одури острые. Я всегда знал: жизнь дается лишь однажды. Каждая секунда – это не просто шаг, а необратимый выбор, ведущий либо к искуплению, либо к окончательному падению в бездну, которую я, кажется, сам и вырыл. Именно поэтому всё, что я творил при жизни, все мои действия, были, без сомнения, непростительны. Никакие раскаяния не смогли бы отмыть ту грязь, что я оставил.
Грех? Возможно. Причинять людям боль без всякой на то необходимости – это ведь основа всех табу, так говорят. Но тогда... тогда в чём вообще был бы смысл моей жизни, если не в этом? Как еще я мог доказать свое существование в этом чертовски равнодушном мире, который не хотел замечать меня иначе? Причинять боль – это был самый быстрый, самый эффективный способ оставить след, высечь свое имя в чужой памяти, даже если оно высечено страхом или ненавистью. Жертва, по крайней мере, запомнит тебя. Ее крик, её ужас, её ненависть – всё это было эхом твоего присутствия. И это, думал я, это уже что
