Глава 1. Деревня, где забыли слово «завтра»
В Пограничье вечер не наступает сам. Его называют.
Когда Ольха с Гордеем спустились от брода к Заречью, над крышами уже стоял печной дым, а у колодца, на старой дубовой колоде, высился староста — плотный, бородатый, с фонарём на вытянутой руке, будто держал им небо. Он выкликал дворы, и дворы отзывались.
— Ткачихин двор!
— Здесь.
— Кузнецов двор!
— Здесь.
Отвечали отовсюду: из-за плетней, с сеновала, из тёмных сеней, откуда пахло хлебом. Так в Пограничье держат землю — голосом, каждый вечер, пока не охрипнешь. Ольха остановилась у памятной доски, где углём были выведены имена всех жителей, и стала ждать. Перекличку не перебивают. Это знает каждый ребёнок, а картограф — тем более.
— Заречье есть! — сказал староста.
И на этом всё.
Люди потянулись по домам, хлопнула калитка, кто-то позвал собаку. А Ольха стояла и слушала тишину там, где должны были прозвучать ещё три слова. Во всех деревнях от Ветлы до северных оврагов перекличку кончают одинаково: «Заречье есть — и завтра будет». Здесь конец будто срезали ножом — аккуратно, по-хозяйски, так что и шва не видно.
Гордей тоже слушал. Только смотрел он не на старосту, а дальше, на крайний плетень у дороги. Тот был светлее прочих — не свежий, не оструганный, а именно светлый, словно его долго полоскали в реке и забыли вынуть.
Староста подошёл, светя фонарём то на тубус у Ольхи за спиной, то в лица.
— Картограф, значит. Мы не звали.
— Потому и пришла.
— А этот?
— Гордей. Со мной ходит. Завтра вы его не вспомните, так что запоминать не трудитесь.
Староста посмотрел на неё долго и честно, как смотрят на человека, сказавшего что-то на чужом языке.
— Когда, говоришь?
Вот тогда Ольха и поняла, куда подевались три слова. Их здесь не выбросили. Их потеряли — как теряют ключ: незаметно, по дороге, пока однажды не окажется, что дверь больше не отпереть.
— Звать тебя как? — спросила она.
— Фрол. Староста я.
— Вот что, Фрол. Деревня ваша бледнеет. Видишь плетень? Через месяц таких будет полдеревни, а к первому снегу вас перестанут находить на дороге. Я могу это остановить.
Фрол посмотрел на плетень, потом на неё. Торговаться в Пограничье учатся раньше, чем бояться.
— Сколько возьмёшь?
— Одно воспоминание.
— Твоё?
— Моё. Какое — не знаю. Туман сам выбирает.
— Дорого, — сказал Фрол, хотя платить было не ему.
— Пока дёшево, — ответила Ольха. — Потом будет дороже.
* * *
Утро вышло ясным, и от этого было только хуже.
На солнце бледность видна, как седина. Ольха шла вдоль дороги и считала: крайний плетень, за ним сарай с выцветшей, когда-то красной дверью, потом колодезный журавль, серый, как пепел. Дальше от края цвет возвращался — ржавые крыши, зелёные ставни, рыжая кошка на заборе. Деревня таяла снаружи внутрь, как кусок сахара в чае.