В печке волком завывает ветер, чуть не тушит огонь под котелком. Бабушка Яга отвлекается от вязания шапки-невидимки, грозит пальцем пламени и супу:
– Я вам! Эк своевольники! Ещё полчаса кипеть положено!
Бабушка поднимается и шаркает к стулу, костлявой рукой стягивает с него пуховый платок, кутается и, раз уж подошла к столу, заваривает себе новую порцию иван-чая.
– И за что такой хороший чай таким именем назвали? – Ворчит бабушка. – Все Иваны, коих встречала, дураки. Наворотят дел с три короба, плачутся: «бабушка, подсоби». Правда, потом взрослеют помаленьку, исправляются.
Вьюга стучится в дверь.
Травяной сбор окрашивает воду жёлтым цветом, словно заваривается тёплый кусочек лета. Бабушка греет пальцы, дует на чай, любуется морозными узорами на окнах: «А всё-таки хорошо. Уютно. Спокойно. Лето, конечно, прекрасное время года, но работы много. Иваны все летом приходят. Запасы, да заготовки только успевай закатывать. И комары, чтоб у них носы поотваливались, была бы моя воля, всех бы в бабочек попревращала, и Иванов, и комаров! А зимой можно не спешить, замедлиться, сшить, что давно собиралась, да просто посидеть с чайком и никуда не торопиться…».
Стук в дверь повторяется.
– Показалось, что ли? Али кого нелёгкая принесла?
Дверь распахивается. Ветер врывается, как собака, мечется по углам, исследуя избушку, и укладывается у котелка таящим сугробиком. Пучки сухих трав шелестят по стенам. Огонь, ругаясь, взвивается вверх, обнимая котёл, будто пытается защитить его от холода. Бабушка Яга спешит к распахнутой двери:
– Ты чего удумала, малахольная? А, ну, затворяй дверь, как было! И крючок накинь.
Избушка не подчиняется. Редко с ней такой бывает. Раньше, когда избушка была подростком, случалось, куда без этого, но они давненько уже научились жить вместе и учитывать потребности друг друга.
На пороге Яга, кутаясь в платок, оглядывается. Никого. Только ветер, выскочивший обратно на волю, резвится, подкидывая снежинки. Деревья стараются не двигаться, чтобы не стряхнуть согревающий пушистый снег. Сугробы, нетронутые человеческими ногами, блестят пуще бриллиантов. Сугроб на пороге пищит.
– Чур меня! – Бабушка наклоняется и трогает снег возле порога. – Это ты пищишь?
Сугроб, как и положено сугробу, не отвечает.
– Невежливый эдакий! Сначала пугает бабушку, потом молчит в ответ. Тьфу на тебя!
Сугроб остаётся безмолвен. Яга собирается уже дверь закрыть, да та не поддаётся, как вкопанная стоит.
– Да что с тобой, упрямая? Посуду себе застудишь! Закройся, кому сказано?
Из сугроба снова доносится жалобный писк.
