Молодая луна висела низко над горизонтом, едва освещая верхушки вековых деревьев. Её бледный свет рябил сквозь тонкие тучи, превращая ночь в зыбкое, хищное пространство, где границы между небом и землёй почти исчезали.
Густой болотный туман стелился над чёрной водой и вползал на сухую землю, клубился вокруг фигур, застывших в безмолвии. Он вился, словно живой, обвивая ноги и плечи, и лишь изредка рассекался тусклым светом факелов, воткнутых в вязкую почву по кругу.
В центре стоял жрец.
Его силуэт вырастал из земли, как древний идол. На лице – тяжёлая маска из почерневшего дерева, украшенная рогами и клочьями засохшей шерсти. Маска напоминала морду козла, но в её пустых глазницах угадывалось нечто человеческое – бездна, в которой горел неугасимый огонь.
Тело жреца было обнажено по пояс: жилистая кожа, испещрённая символами, выведенными чем-то чёрным, будто сажей и кровью вперемешку. Символы казались живыми – при каждом движении мышц они словно шевелились, меняя очертания.
На бёдрах болтались широкие штаны, грубо сшитые из мешковины. Пояс был увешан амулетами из костей и пузырьками с разноцветными жидкостями, светившимися тусклым внутренним светом. В правой руке жрец держал длинный ритуальный нож с зазубренным лезвием, отражающим багряные всполохи пламени.
Перед ним, на коленях, стоял мужчина – немолодой, в рваной одежде, со связанными за спиной руками. Его лицо было сплошным кровоподтёком, губы распухли, один глаз не открывался. Он тяжело дышал, как зверь, пойманный в силки.
Толпа – десятки людей, стоящих за кругом огня, – не издавала ни звука. Их лица были вымазаны грязью, глаза блестели диким, фанатичным блеском. На некоторых не было рубах, у других волосы были спутаны, словно после долгого пребывания в земле. Они стояли неподвижно, будто ждали знака.
Жрец поднял нож и, не спеша, шагнул к пленнику. Лезвие блеснуло, и на плече мужчины открылся ровный глубокий разрез. Крик боли вырвался из груди, но стих, не успев окрепнуть. Жрец опустил нож, снял с пояса пузырёк, плеснул в ладонь густую чёрную жидкость и медленно начал втирать её в открытую рану.
Он бормотал слова – древние, не похожие ни на молитву, ни на язык живых. Голос его был низок, сипел, как ветер в каменных расщелинах, будто произносил не он, а сама земля.
Когда он закончил, мужчина поднял голову. Его зрачки дрогнули. На лице проступил ужас, такой глубокий, что, казалось, в нём застыла сама смерть.
