Глава 1.
Миша стоял у самого края пролома — там, где воздух дрожал и плавился, как над раскалённым асфальтом. Воронка уходила вниз, в темноту, и у этой темноты не было дна. Он смотрел в неё и чувствовал, как АС-2 в груди сжимается — не от боли, а от странного, почти забытого чувства. Так прибор вёл себя только однажды. На сотом этаже Гигахрущевки.
Теперь Проводник остался позади. Он не мог войти — его чип был слишком слаб, его тело слишком изношено переходами. Он стоял у стены реакторного зала. Он был настоящий. Уставший. Смотрел на Мишу и молчал.
Анна стояла рядом — невидимая для Проводника, но Миша чувствовал её присутствие, как чувствовал всегда. Тепло. Лёгкий цветочный запах. Она молчала. Всё уже было сказано там, в Заслоне-4. И здесь, у врат, слов не осталось.
—
Я вернусь, — сказал Миша. Он не обернулся. Он знал, что они слышат.
И шагнул.
Темнота сомкнулась мгновенно. Не как вода — вода обволакивает, принимает, даёт привыкнуть. Здесь было иначе. Темнота ударила со всех сторон, она была плотная, вязкая, абсолютная. Миша замер. Он ожидал перехода — вспышки, толчка, чувства падения. Ничего. Только мрак. И тишина.
Он сделал шаг. Под ногой что-то было — твёрдое, ровное. Пол? Земля? Он не мог понять. Он сделал ещё шаг. Звук, глухой и короткий, утонул в темноте, не вернувшись эхом. Как будто само пространство поглощало звуки, не давая им жить.
АС-2 пульсировал ровно. Тик-так. Тик-так. Прибор работал. Он ждал. Но что-то изменилось. Миша прижал ладонь к груди и почувствовал: пульсация стала мягче. Не слабее, а именно мягче. Как будто прибор наконец оказался в среде, для которой был создан. Как будто он был дома.
Он двинулся вперёд. Медленно, наугад. Руки вытянуты, шаг короткий. Он ничего не видел — ни стен, ни пола, ни потолка. Только темнота. Одинаковая во всех направлениях. Она была густой, почти осязаемой — как плотный туман, который не пах и не звучал. Он провёл ладонью перед лицом, но не смог увидеть пальцев. Поднёс руку к самым глазам, тоже самое.
Он пошёл дальше.
Время в темноте текло иначе. Он не мог сказать, сколько прошло — минута или час. Шаги не считались. Расстояния не имели смысла. Он просто двигался вперёд, потому что стоять на месте было невыносимо. Потому что в этой темноте неподвижность означала смерть — не физическую, а какую-то другую. Смерть воли. Смерть цели. Смерть себя.
Он думал об Анне. О их первой встрече в отделе, о её нежной улыбке. О ее странной, но в тоже время невинной и родной привычке снимать туфли при каждом удобном случае. О том, как он сказал ей: «Можно просто Миша». О их первой ночи. О ночи в сарае. О её теле там, в хранилище — за стеклом, покрытым инеем. Он думал об отце. О том, как тот держал его за руку перед смертью. О том, как сказал: «Ты был лучшим из нас». Он думал о Саше. О его письмах мёртвой сестре. О том, как тот шёл к двери с цифрой «17» — быстро, почти бегом, не слушая приказов. О том, как захлопнулась дверь. Мертвые и живые строем воспоминаний проносились у него в голове.
