Будильник не звонил – он менял давление.
Мембрана в потолке капсулы раздувалась, сжимая воздух вниз, и Рин Каулер просыпалась от ощущения, что кто-то аккуратно надавил ей ладонью на грудь. Не неприятно. Скорее как напоминание: ты ещё дышишь. Просыпайся, раз уж так.
Она лежала двенадцать секунд, пока давление не выровнялось. Потом открыла глаза.
Потолок капсулы был в метре от лица – ровная матовая поверхность, чуть желтоватая от светодиодов, имитировавших утренний спектр. Полный цикл: от 2700 кельвинов на рассвете до 6500 в полдень и обратно. Хронотерапия, обязательная для всех резидентов Цереанского кластера. Человеческий мозг, лишённый смены дня и ночи, сходил с ума медленно и необратимо – не драматично, не в одночасье, а как стальной трос, у которого рвутся нити одна за другой. Сначала сон. Потом настроение. Потом суждение. Рин знала три случая в институте за последние восемь лет. Один закончился увольнением, второй – госпитализацией, третий – тем, о чём не принято говорить в коридорах, но все помнят номер шлюза.
Она села. При 0,03 g – гравитации Цереры – «села» означало: оттолкнулась от матраса, зафиксировала стопы в петлях напольного крепления и выпрямила спину, чувствуя, как позвоночник хрустит в свободе, непредусмотренной эволюцией. Тело Рин за двадцать девять лет жизни на Церере – с перерывами – вытянулось на четыре сантиметра относительно земной нормы, и кости стали легче, пористее, уязвимее. Врачи называли это «остеоадаптацией» и считали нормой для внешников второго поколения. Рин называла это тем, чем оно было: медленным превращением в существо, которое никогда не сможет стоять на планете, где родился её вид.
Утренняя процедура: таблетка кальция, витамин D в инъекторе (укол в бедро, привычный, как чистка зубов), двадцать минут на резистивном тренажёре – чудовищной конструкции из пружин и ремней, которая имитировала нагрузку земной гравитации на мышцы и скелет. Двадцать минут ежедневной пытки, без которой через полгода она не смогла бы ходить даже здесь. Рин ненавидела тренажёр тихой, бытовой ненавистью – той, что не заслуживает упоминания, но разъедает, как кислота.
Пока тренажёр тянул её колени к полу, она смотрела в стену. Стена была голой, если не считать одного предмета: рамки с детским рисунком. Жёлтое солнце – с лучами-палочками, как его рисуют дети на Земле, хотя Эмма никогда не видела солнца иначе как яркую точку в иллюминаторе. Зелёная трава, которой Эмма тоже не видела. Два человечка, большой и маленький, держатся за руки. Подпись оранжевым фломастером: «МАМА И Я». Букву «Я» шестилетний ребёнок написал зеркально – привычная ошибка, которую она бы переросла.
