Пролог.
Храм стоял тихо.
Не в смысле отсутствия звуков – в смысле окончательности. Такая тишина бывает только там, где уже некому молиться.
Монах не знал, сколько просидел у алтаря. Кровь на камнях почернела, смешалась с пылью. Он ещё дышал. Это не было чудом. Просто смерть не торопилась.
Шаги он услышал тогда, когда их уже невозможно было не услышать.
Человек в доспехах стоял в проёме разбитых дверей. Золото на латах потускнело, смешалось с копотью и тёмной, запёкшейся кровью. Лицо было прекрасным – той страшной, выветренной красотой, которая остаётся, когда уже нечего терять.
– Я тот, кто просит исповеди, – сказал человек.
– Я умираю, – ответил Монах. – Я не успею.
– Успеешь.
Человек опустился на одно колено и положил ладонь на рану. Монах закричал – не от боли. Боль ушла, но возвращение жизни было насильственным, как дыхание, вдуваемое в утопленника.
Он открыл глаза.
Крылья.
Огромные, пепельно-чёрные, обугленные по краям. Они распахнулись за спиной человека, и золото доспехов пошло трещинами. В трещинах затеплился багровый, тлеющий свет – не пламя, а тепло запёкшейся крови.
– Ты демон, – выдохнул Монах.
– Я тот, кто просит исповеди.
Монах вжался в алтарь. Пальцы нащупали распятие и сжали его до боли.
– Убирайся.
Самаэль не двинулся.
– Защити меня, – зашептал Монах. – Святой покров. Ангел-хранитель. Кто угодно. Защити.
Вспышка.
Свет ударил от алтаря, от разбитых витражей, от самого воздуха – и сгустился в фигуру между монахом и демоном.
Ангел был ранен. Левое крыло сломано, доспехи истёрты, меч дрожал в руке. Но он стоял. Он заслонял.
– Не тронь его, – сказал ангел.
Самаэль даже не посмотрел в его сторону.
Он смотрел на Монаха.
И щёлкнул пальцами.
Ангел не вскрикнул. Не взорвался. Не упал. Он просто перестал быть – осыпался серым, холодным пеплом, который осел на полу, смешался с пылью и кровью, стал частью храма, который уже никто не восстановит.
Монах смотрел на пепел.
На груди ангела лежала маленькая брошь – символ, который он не успел разглядеть. Почерневший, ещё тёплый обломок металла.
Самаэль поднял её. Посмотрел.
– Он хотел пометить тебя как своего, – сказал он ровно, без сожаления, без злорадства. – Теперь ты отмечен его смертью.
Он прижал брошь к запястью Монаха.
Ожог вспыхнул белым, горячим, нерукотворным. Монах закричал – крик оборвался, когда боль ушла, оставив только пульсирующий, чужой ритм под кожей.
Самаэль убрал руку.
– Носи это. Это твой пропуск на мою исповедь.
– Зачем? – голос Монаха был пуст. – Зачем ты мне это показываешь?
