Артём Вельский помнил тот день так отчётливо, словно кто-то выжег его раскалённым клеймом прямо на извилинах мозга. Не образами — образы со временем размываются, теряют резкость, обрастают выдуманными подробностями. Нет. Он помнил его ощущениями. Фактурой. Температурой.
Холод линолеума под босыми ступнями — мать не успела купить ему тапочки на вырост, а старые стали малы ещё в сентябре. Запах больничного коридора — хлорка, смешанная с чем-то сладковатым, чем-то, чему восьмилетний мальчик не мог дать названия, а тридцатичетырёхлетний мужчина не хотел. Гул ламп дневного света над головой — одна из них мигала, и каждая вспышка казалась маленьким взрывом внутри черепа.
И голос отца. Не слова — он не помнил слов. Только голос: хриплый, надломленный, как ветка, на которую наступили, но не сломали до конца. Голос человека, который ещё не понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».
Мать умерла в четверг. Артём потом долго ненавидел четверги.
Ей было тридцать два года, и она пришла в больницу с болью в животе. Аппендицит. Рутинная операция. Двадцать минут на столе, три дня в палате, потом домой, потом жизнь продолжается. Так сказал хирург, и отец поверил, потому что у хирурга были уверенные руки и усталые, но добрые глаза, и диплом на стене с золотым тиснением, и тридцать лет стажа.
Тридцать лет стажа не помешали ему перепутать дозировку анестезии.
Потом было разбирательство. Потом были бумаги, комиссии, показания. Потом хирург — его фамилия была Горенко, Артём запомнил навсегда — получил выговор. Выговор. Не увольнение. Не суд. Выговор. Запись в личном деле. Его мать обменяли на запись в личном деле.
Отец пытался судиться. Адвокат объяснил, что доказать прямую связь между дозировкой и смертью будет сложно, что экспертиза неоднозначна, что больница наймёт своих экспертов, что дело затянется на годы, что суды в таких случаях редко встают на сторону истца. Отец слушал, кивал, подписывал бумаги, пил воду из пластикового стаканчика — Артём сидел рядом на стуле и смотрел, как стаканчик мнётся в отцовских пальцах, — а потом они вышли на улицу, и отец сказал:
— Поехали домой, сынок.
Они поехали домой. И дом стал другим.
Отец не запил сразу. Это произошло постепенно, как приливает вода. Сначала одна бутылка пива вечером — «чтобы расслабиться, день был тяжёлый». Потом две. Потом пиво сменилось водкой, а «вечер» растянулся до ночи, а потом до утра. К тому моменту, когда Артёму исполнилось десять, отец пил каждый день.
