В котором Молчан впервые за сотни лет остаётся наедине с собой, а тишина оказывается громче любого шёпота
Он не спал.
Сон — это для живых. Для тех, чья кровь течёт по жилам, чьё сердце стучит в груди, чьи лёгкие вдыхают воздух и выдыхают тепло. Молчан не был живым. Он не был и мёртвым. Он был между — застывший в серой мгле, как муха в янтаре.
Но в эту ночь что-то изменилось.
Впервые за сотни лет он лежал не в норе под корнями, не в холодной земле, а на лавке. Настоящей, деревянной, пахнущей смолой и старым теплом. Под ним — овчина. Над ним — потолок из тёсаных брёвен. В углу — лампадка, и огонёк её не гаснет, а ровно, спокойно мерцает.
Ему дали место в избе. Не в клети, не в бане, не где-то на отшибе — в самой избе, у печи, где спят младшие. Забава уступила свой угол, сама перебралась на полати к Искре. И теперь Молчан лежал, глядя в потолок, и не мог понять, что с ним происходит.
Тишина.
Раньше тишина была его домом. В норе под корнями не было звуков — только шорох червей да капанье подземных вод. Но то была пустая тишина. Мёртвая. А эта — другая. В ней слышно, как дышит Забава на полатях. Как ворочается во сне Тверд в пристройке. Как потрескивает лучина. Как сверчок в печи затягивает свою бесконечную песню.
Эта тишина была живой. И она пугала его больше, чем любая тьма.
Молчан закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — он не умел. Чтобы вспомнить.
Воспоминания пришли не сразу. Они были как старые, выцветшие берестяные грамоты, которые страшно разворачивать — рассыплются в руках. Но он заставил себя.
...Он стоит на берегу Калинова ручья. Ему пятнадцать. Ночь. Луна скрыта тучами. Вода черна, как дёготь. Он смотрит в неё и видит не своё отражение, а пустоту. Она смотрит на него из глубины и шепчет: «Ты один. Ты всегда был один. Я — единственная, кто тебя понимает. Приди ко мне. Стань мной».
И он идёт. Шаг. Ещё шаг. Ледяная вода обжигает щиколотки, колени, грудь. Он не чувствует холода — только странное, пьянящее освобождение. Пустота обнимает его, входит в него, заполняет все трещины его души. И он перестаёт быть Молчаном. Он становится Тусклым.
Молчан открыл глаза. Сердце — если оно у него было — колотилось где-то в горле. Он помнил этот момент. Помнил, как сладко было перестать быть собой. Как больно было потом, когда он понял, что натворил.
Он сел на лавке, спустил ноги на пол. Пол был тёплым — печь топили с вечера, и тепло ещё не ушло. Молчан пошевелил пальцами, ощущая шершавое дерево. Удивительно. Раньше он ничего не чувствовал. Только холод. Только пустоту.
