«Я в эту зиму как-то странно жил».
Пусть эта строка трансазиатского поэта станет зачином к моей истории. Говорят, ни один настоящий шаман не хотел стать шаманом. Духи сами находят того, кто им нужен, и спрашивать его или её согласия они не намерены. Просто в один прекрасный или ужасный мир человек осознаёт, что он стал лишним в нашем трёхмерном обыденном мирке.
В декабре на меня навалилось какое-то странное беспокойство. Я практически перестал спать ночами, при этом никаких внешних раздражителей, способных отогнать Морфея от моего одинокого изголовья, не имелось. Врачи пожимали плечами и прописывали мне пустырник. Долгов я не имел, проблем с законом тоже, на совести моей не было ничего хуже того, что отягощает совесть любого обывателя. На работе я был на хорошем счету. Война обходила меня стороной. Любовные бури остались в прошлом, не оставив после себя никаких последствий, кроме воспоминаний, прелести бытия solo я распробовал и давно уже не воспринимал его как пожизненную одиночную камеру. Родня вспоминала о моём существовании только по праздникам.
Ни фильмы, ни книги, ни подкасты, ни музыка, ни игры не давали облегчения: всякий раз я лишь раздражёно бросал очередное занятие и снова проваливался в гулкую пустоту, наполненную обрывками глупых страхов, бессмысленных внутренних диалогов и нелепых воспоминаний, в которой и проводил почти всю ночь, кроме последних часа – полутора до звонка будильника, проходивших в тяжёлом полузабытьи, стабильно награждавшем меня мигренью.
Однажды, устав ворочаться и считать овец, я вдруг вспомнил, что в торговом центре, расположенном в квартале от моего дома, имелся кинотеатр. Возможно, случится чудо и ночной киносеанс вернёт мне сон, а если и не вернёт, то хотя бы поможет скоротать тянувшиеся со скоростью машин в утренней или вечерней пробке часы и не свихнуться от перемалывания одних и тех же клочков мыслей. Наскоро одевшись, я поплёлся туда, дрожа не то от мороза, не то от недосыпа.
Голова моя, казалось, была заключена в аквариум или водолазный шлем, заполненный какой-то вязкой и мутной жидкостью, а внутри неё перекатывался тяжёлый шар. Обменяв у сонной кассирши билет на деньги – до сих пор не помню даже названия фильма – я отверг попкорн, газировку и устало опустился в кресло, стоявшее в безлюдном фойе под пришпиленным к стенке аляповатым рождественским венком. Желавших последовать моему примеру так и не появилось, и меня это скорее радовало.
Из зала вышла билетёрша, и окружавшая меня обстановка окончательно стала похожа на картину Хоппера. В этот момент тишину нарушил стук каблуков, а мой болезненно обострённый слух уловил в нём необременительную тяжесть хорошей кожи.
