Воздух в Роще Пробуждения был густым, как тёплый сироп, и пах не спорами, а пыльцой истлевшей памяти. Золотистые и багровые искры мерцали в бархатистой тьме, словно вздохи забытых грёз. Это была не битва, а панихида в аду.
Из слизистых теней выскальзывали твари, напоминавшие волков лишь зубастой пастью, светившейся бледно-зелёным, как гнилушки. Они хватали солдат в синих мундирах и затягивали в чащу, где те захлёбывались криками. С потолка, бывшего когда-то стеклянным куполом, свисали плети плюща-удавки, обвиваясь вокруг шей и вырывая мечи. Хруст костей заглушал звон клинков.
Лета прижималась к тому, что когда-то было колоннадой, а теперь стало опорой для пульсирующей колонии грибов-светильников. Её серый костюм уже пропитался сладковатым потом аномалии. Она была тенью в этом кошмаре, наблюдала. Огромный медведь-призрак, сквозь чьи очертания лился зловещий янтарный свет, отрывал конечность солдату.
Тьма здесь была бархатисто-изумрудной, будто свет фильтровался сквозь витраж проклятого собора. Из неё вырывались не взрывы, а звериные рёвы, звон сабель и чудовищные, влажные хлюпающие звуки. Имперский карательный отряд в синих мундирах с серебряными галунами сражался отчаянно и обречённо.
Лиана, похожая на позвоночник исполинской змеи, пронзала другого и с хрустом сжимала. Лета видела узор в этом безумии. Все тени, все стоны, вся боль стекались в одну точку – в центр павильона, к руинам фонтана. Туда, где пульсировало Сердце аномалии.
Лета скользнула между сражающимися, её движения – отточенные годами странствий и врождённым Чутьём – были экономичны и точны. Её взгляд, обычный человеческий взгляд, но острый и обученный, улавливал узоры в этом безумии.
Она уворачивалась от падающих клубков шипастых плетей, от разлетающихся обломков мрамора. Она перешагнула через умирающего имперца, хватавшего её за голень механической рукой. Тикающие шестерёнки хрустнули и замерли. Её дар, тот, что прятался с детства и жёг изнутри тихой музыкой дисгармонии, вёл её к цели. Эмберы были не солдатами, а хирургами реальности. Их ценили за то, что они чувствовали ритм шрама – разрыва в мироздании – и могли уговорить его заснуть.
И вот она увидела его. Не сгусток энергии, а призрачный образ в сплетении чёрных корней. То ли Сильф невиданной красоты, то ли пойманный в ловушку вихрь из лепестков и перьев. Это была память о лесных духах, сошедшая с ума от гибели. Всё вокруг было её кошмарным сном. Это и было ядро боли – память о лесных духах, когда-то живших здесь, память, сошедшая с ума от осквернения и гибели. Всё вокруг было лишь её кошмарным сном. Лета, совершая странные, ломаные па, словно танцуя в такт незримому, искажённому ритму этого места, двигалась к нему. Нужно было не поглотить, а войти в резонанс, позволить своему внутреннему «слуху» найти источник искаженной магии.
