Я переключаюсь медленно. Всегда медленно — это не выключатель, это скольжение, как засыпать с открытыми глазами и наблюдать, как мир перестаёт быть собой.
Сначала уходят краски. Не физически — спектр остаётся тем же, нейронная обработка зрительной коры не меняется, я это знаю, я читала собственные сканы. Но что-то в интерпретации сдвигается: закат за иллюминатором из события становится явлением, из явления — данными. Длина волны, альбедо, угол рассеяния. Красиво в смысле «оптимально организовано», а не красиво в том смысле, для которого у меня нет точного определения в «безопасном» режиме, зато в «человеческом» оно занимает целую грудную клетку.
Потом уходит тревога. Это происходит примерно на третьей минуте, и в этот момент я всегда думаю: вот оно, вот ради чего половина человечества согласилась на клинику. Потому что в тот момент, когда тревога уходит, мир становится невыносимо простым. Задача. Ресурсы. Оптимальный путь. Никакого шума между условием и решением.
Кай сидит на раскладном стуле в метре от меня и наблюдает. Ей двенадцать лет, она закончила второй уровень прикладной математики и сейчас листает что-то на планшете, но я вижу, как она поглядывает — спокойно, без любопытства, которое было бы привычно для ребёнка. Просто фиксирует. Она похожа на меня в «безопасном» режиме, и это каждый раз меня — в «человеческом» режиме — накрывает с головой.
— Ты готова? — спрашиваю я.
Кай откладывает планшет. Кивает.
— Я готова. Ты уже начала?
— Почти. Ещё примерно две минуты.
— Хорошо.
Она складывает руки на коленях. Больше ничего — ни нетерпения, ни тревоги, ни того детского шевеления, которое я помню по фотографиям себя в этом возрасте. Кай умеет ждать, как умеет ждать прибор: без усилий, без потери качества. Я не знаю, хорошо это или нет. Я никогда не знаю, хорошо это или нет, потому что ответ зависит от того, в каком режиме меня спрашивают.
Переключение заканчивается.
Станция «Лемма» — это девятьсот метров стали и композита в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от ночной стороны Земли. Место выбрано за стабильность орбиты и за то, что отсюда хорошо виден барьер: в этой точке он перестаёт быть абстракцией в учебниках и становится горизонтом, за которым нет горизонта.
Тридцать четыре года я провела либо здесь, либо на тех орбитальных позициях, откуда «Лемма» смотрит как яркая звезда. Я родилась в Новосибирске, в год, когда человечество уже знало, что заперто, но ещё не решило, что с этим делать. Мне было восемь, когда появились первые клиники коррекции. Мне было двадцать три, когда я туда пошла.
