КНИГА ПЕРВАЯ: «БЕЗГЛИФНЫЕ»
Москва умирала с каждым рассветом – и с каждым рассветом воскресала, но уже никогда – целой.
С высоты птичьего полёта – если бы птицы ещё решались летать над центром – город походил на разбитую тарелку, склеенную рукой безумца. Одни её осколки сияли первозданной белизной, другие же подернулись такой плотной коростой грязи и лет, что в них уже невозможно было угадать ни камень, ни кирпич. Чистые районы пронзали горизонт стеклянными иглами, и утренний свет, холодный и острый, дробился об их грани, будто в землю вонзили мириады зеркальных осколков. Улицы там были вылизаны до хирургического блеска; деревья – подстрижены с точностью, оскорбительной для природы; люди – одеты, причёсаны, идентифицированы.Каждый знал, кто он. Каждому это подтвердили.
Прикосновением.
А внизу, за невидимой, но несокрушимой чертой, расползалась Серая зона.
Но Серая зона никогда не была серой – это первое, что обрушивалось на любого новичка, рискнувшего спуститься вниз. Она была кроваво-рыжей от ржавчины, что точила металл, словно кислота; иссиня-чёрной от копоти, въевшейся в поры стен; болотно-зелёной от мха, что прогрызал бетон с упорством живого существа. Она была бурой от застарелой грязи, которую никто не убирал, потому что здесь некому было приказать и некому было подчиниться. Серой её окрестили те, кто смотрел с высоты, – а с высоты всё, что не сияет холодным светом, неотличимо от тени. Этот хаос цветов рождал и хаос законов, которые менялись от квартала к кварталу, от этажа к этажу, а порой – от одной захлопнувшейся двери до другой. Здесь не было Идентификаторов, не было гудящих силовых полей КПП, не было бритоголовых людей в стерильно-белом, чей ледяной палец прикасался к твоему лбу и выносил вердикт: кто ты есть. Здесь ты был тем, кем отваживался назваться. Или тем, кем тебя соглашались считать соседи. Или никем.
Дэвин Карра проснулся в привычной тишине, за четырнадцать секунд до будильника. Сознание вернулось к нему не рывком, а плавно, будто всплыло из тёмной воды – ровно в тот момент, когда нужно. Его будильник – хриплая механическая химера, собранная из останков трёх разных часов и музыкального брелока, – существовал не для пробуждения, а для проверки. Это была его утренняя мантра, его личный кодекс: если ты просыпаешься раньше машины – ты ещё человек. Если машина выдёргивает тебя из сна своим дребезжащим визгом – ты уже деталь.
Он лежал с открытыми глазами, и его взгляд упирался в низкий, выгнутый потолок. Когда-то давно его бледно-голубая эмаль отражала безликие лица пассажиров, теперь же с неё пластами сходила краска, обнажая ржавые оспины металла. Сквозь облезшие слои упрямо проступали остатки схематичного орнамента – почти стёршийся призрак ушедшей эпохи. Полтора века назад это был потолок вагона московского метро. Теперь вагон покоился на боку, наполовину вросший в землю на задворках того, что некогда звалось Бутовским промышленным парком.
