Память – не архив. Архивы можно перелистывать, возвращаясь к нужным страницам, и ничего не изменится. Память – мост. Шагнул на него – и уже не вернуться назад, потому что опоры рушатся за спиной.
Эту истину я постиг слишком поздно. Когда мосты уже пылали, а впереди расстилалась только серая пелена небытия. Меня зовут Виктор Павлович Родин. До недавнего времени я был профессором кафедры квантовой истории в Санкт-Петербургском университете – заведующим, доктором наук, автором трех монографий, которые никто не читал, и тридцати семи статей, которые цитировали только аспиранты, чтобы сдать кандидатский минимум. А еще я оказался первым человеком, совершившим осознанное путешествие в прошлое. И последним, кто вернулся оттуда с чем-то, похожим на душу.
Все началось в среду. В ту самую среду, когда привычный мир дал трещину, и в эту трещину хлынуло время.
Сентябрь выдался сухим и теплым – бабье лето, которое старожилы называли лучшим за последние полвека. Листья на кленах у главного корпуса висели золотыми червонцами, готовые в любой момент сорваться в последний полет. Я стоял у окна своего кабинета на седьмом этаже и смотрел, как первокурсники перебегают от здания к зданию, прячась от несуществующего дождя. Привычка, въевшаяся в подкорку за поколения: даже когда небо ясно, жмись к стенам, ищи укрытие, будь готов к худшему. Так научила история. Так научила жизнь.
– Виктор Павлович, вы здесь? – голос Вероники ворвался в кабинет вместе с запахом свежезаваренного кофе и тонким ароматом типографской краски от новых поступлений в библиотеку.
– Где же мне еще быть, – отозвался я, не оборачиваясь. За стеклом отражался мужчина шестидесяти двух лет – седые виски, глубокие морщины у глаз, но спина прямая, взгляд живой. Возраст напоминал о себе только по утрам, когда суставы ныли к непогоде, и по вечерам, когда хотелось тишины.
Вероника поставила чашку на край стола – аккуратно, чтобы не задеть разложенные бумаги, испещренные формулами. Она была идеальным лаборантом: появлялась, когда в ней возникала необходимость, и исчезала, едва необходимость исчезала. Двадцать три года, глаза цвета майской листвы, привычка покусывать дужку очков в минуты раздумья. Иногда я ловил себя на мысли, что отношусь к ней с нежностью, как к дочери, которой у меня никогда не было.
– К вам пришли.
– Кто? – я повернулся.
– Странный человек. Представился Аркадием Аркадьевичем Полозневым, из комитета по этике. Но… – Вероника запнулась, – …он не похож на чиновника.
– А на кого?
– На актера, который забыл снять грим после спектакля. Или на персонажа Достоевского, сошедшего со страниц.
