Утро в Ехо всегда пахло свежестью, жареными каштанами и легкой, почти осязаемой магией. Но в нашей с Меламори спальне пахло иначе. Здесь пахло ею.
Меламори Блейз. Моя жена, моя тень, мой огонь и мое абсолютное, безоговорочное счастье. Она спала, свернувшись калачиком, и ее кожа, обычно смуглая, в полумраке отливала холодным, лунным серебром — сказывалась кровь хамелеонов, ее древнего народа. Я лежал рядом, не шевелясь, и просто смотрел. На то, как вздрагивают ее ресницы, на изящный изгиб плеча, на то, как ее пальцы во сне сжимают край простыни.
Она открыла глаза. В них, как всегда, плескалась ночь, полная звезд и тайн.
— Ты снова смотришь, сэр Макс, — ее голос был хриплым от сна и звучал как бархат, которым проводят по обнаженной коже.
— Я изучаю объект, — честно признался я, протягивая руку и проводя большим пальцем по ее ключице. — Объект невероятно прекрасен, но чертовски сложен для понимания.
— Глупости, — она улыбнулась, и эта улыбка была как глоток самого крепкого, самого горячего кофе. Меламори придвинулась ближе, ее тело было обжигающе горячим, контрастируя с ее теневой природой.
Ее губы нашли мои. Это был не просто поцелуй. Это было вторжение, капитуляция и слияние в одном акте. Когда Меламори целовала меня, мир вокруг переставал существовать. Я чувствовал, как ее магия, дикая и первозданная, просачивается сквозь кожу, сплетаясь с моей, упорядоченной и светлой. Наши тела знали друг друга до мельчайших деталей, но каждое прикосновение было открытием. Ее ладонь скользнула по моей груди, оставляя за собой след из мурашек и жара. Я перевернул ее, нависая сверху, и в ее глазах вспыхнули голодные, темные огни.
— Макс... — выдохнула она, и в этом звуке была мольба и требование.
Мы не спешили. Мы пили друг друга медленно, жадно, с той отчаянной страстью, которая бывает только у тех, кто знает, как хрупок мир. Каждое движение было наполнено смыслом, каждый вздох — исповедью. Когда мы достигали пика, это было похоже на падение с огромной высоты в теплую, светящуюся бездну, где не было ни «я», ни «ты», а было только «мы», сплетенные в тугой узел из плоти, дыхания и магии.
Когда мы наконец замерли, спутанные в простынях, а на коже остывал сладкий пот, Меламори ткнулась носом мне в плечо.
— Если ты сейчас же не встанешь и не сваришь кофе, сэр Джурд, я съем твой завтрак. И твой сэр Коффи. И тебя заодно.
— Слушаюсь, моя повелительница, — рассмеялся я, чувствуя, как блаженное онемение сменяется приятной истомой.
Но блаженство, как это часто бывает в Ехо, длилось ровно до тех пор, пока не звонил телефон.
