Вода была повсюду. Она не просто холодила ступни сквозь рифленую подошву армейских ботинок; она, казалось, просачивалась сквозь поры, смешиваясь с кровью и лимфой, гася последние искры тепла, которые еще теплились в истощенном теле. Алексей Ветров стоял в ледяной жиже, доходившей ему до щиколоток, и чувствовал, как медленные, едва уловимые токи воды обвивают его лодыжки, подобно щупальцам слепого, неторопливого чудовища. Старая дренажная труба под Звенигородским лесом была не просто полостью в земле — это была окаменевшая артерия иного времени, забытый бункер цивилизации, которая породила саму себя и саму же себя уничтожила.
Здесь пахло так, как не может пахнуть ни в одном из ныне существующих мест на планете. Основной нотой шел запах разложения — не гниения плоти, а распада бетона, ржавчины, мокрого известняка и доисторической плесени, что питалась конденсатом и мраком. Но сквозь этот тяжелый, могильный дух пробивался аромат озона — пронзительный, хвойный, как дыхание грозы, застигнутой врасплох в тот самый миг, когда разряд уже пронзил воздух, а гром еще не родился. Капли конденсата срывались с выщербленных сводов неритмично, как метроном, задающий ритм агонии. Они разбивались о его плечи, о макушку непокрытой головы, стекали за ворот изодранного бушлата, но Алексей почти не замечал этого. Его тело существовало отдельно, где-то там, внизу, в царстве физики и физиологии, тогда как сознание было приковано к ритмичной пульсации света.
В правой руке, словно вырванное из груди сердце, пульсировал фонарик. Это был старый армейский «Луч» — не легенда, не миф, а кусок истории, многократно перемотанный синей изолентой, которая от старости стала липкой и крошилась по краям. Стекло фонаря, мутное и исцарапанное, было похоже на катаракту старика, но и сквозь эту муть желтоватый луч выхватывал из мрака фрагменты былого величия. Стены, покрытые слоем слизистой органики, хранили на себе письмена, достойные пещерных рисунков нового каменного века. Буквы, выведенные аэрозольной краской еще в конце восьмидесятых — багровые, шершавые, с потеками, похожими на запекшуюся кровь, — складывались в слова: «Объект № 47. Не входить. Опасно для жизни».
«Опасно для жизни». Слова, которые сейчас, в 2045 году, звучали как горькая насмешка. Жизни больше не было нигде. Там, позади, над слоем рыжей глины и спекшегося бетона, в мире, который Алексей покинул несколько часов назад, простирался пепел. Мир после обмена ядерными ударами. Мир, в котором сгорели его жена Лена и дочь Таня. Лена — в первый же день, когда шесть ослепительных солнц взошли над Москвой в час пик, слизнув с лица земли целые районы, превратив НИИ, где она работала, в пар и стекло. Таня — спустя месяц, в промозглом подвале разрушенного Института физико-технических проблем, от острой лучевой болезни. Он помнил это слишком ясно, чтобы когда-нибудь забыть. Она умирала тихо, без жалоб, не по-детски взрослая и серьёзная. Её кожа, прежде оливковая от летнего загара, стала цвета старого пергамента, волосы выпадали клочьями, а губы превратились в две тонкие полоски запекшейся крови. Она всё просила пить, и он носил ей грязную, отфильтрованную через собственную одежду воду в пробирке. И держала его за руку. Даже когда впала в беспамятство, её маленькие пальцы, скрюченные, как коготки замёрзшей птицы, не разжимались. Эта хватка преследовала его и сейчас, здесь, во тьме. Именно это — не жажда приключений, не ученый интерес, не абстрактное желание спасти мир — гнало его сюда. Это была жажда отмены. Желание вырвать корень, переписать историю набело, пойти на сделку с самим Дьяволом, лишь бы услышать ещё раз, как она смеётся, а не как хрипит в агонии.
