В последний вечер своей жизни Агнес Верн завела тридцать шесть часов из тридцати семи, как делала это каждую неделю на протяжении сорока лет: сначала большие, стоявшие в прихожей, затем каминные с бронзовыми птицами на крышках и, наконец, маленькие настольные, которые она жалела за их беззащитный, торопливый ход. Карманные часы в витрине она не заводила уже много лет, а единственные красные, медные, не заводила никогда: они шли сами.
Туман с реки стелился по узкой улице, льнул к оконным стёклам и гасил фонари один за другим, так что к полуночи мастерская осталась единственным островком света во всём квартале. Лампа на рабочем столе горела ровно, отбрасывая на стены дрожащие золотые круги, и в этом свете тиканье казалось почти дыханием спящего дома.
Дойдя до медных часов с красным ободком, Агнес остановилась. Стрелки двигались назад, неторопливо и с каким-то странным достоинством, словно человек возвращался по собственным следам.
— Значит, пора, — произнесла она спокойно.
Она села за стол и принялась писать, взвешивая каждое слово так, как часовщик взвешивает мельчайшую шестерёнку, прежде чем вставить её в механизм. Закончив, запечатала конверт и положила сверху кусочек янтаря, внутри которого застыла золотая капля света, будто кто-то остановил закат и спрятал его от остального мира.
Над дверью звякнул колокольчик.
— Вы опоздали, мистер Роу, — сказала Агнес, не оборачиваясь.
— А вы позвали слишком рано, миссис Верн.
В дверях стоял высокий мужчина в мокром плаще, с полей шляпы которого тяжело капала вода. Лицо его хранило ту особенную усталость, что копится годами и со временем становится неотделима от черт, как цвет глаз или тень от ресниц.
— Сколько мне осталось?
— Одна минута.
— Скудно.
— Вы знали условия.
— Знала. — Она подвинула конверт к краю стола. — Это для внучки. Она приедет на этой неделе, и я прошу вас присмотреть за ней.
— Я не нянька, миссис Верн.
— Вы намного хуже, мистер Роу. Вам я верю.
Медные часы начали бить, и Агнес стала считать удары вместе с ними, как считала всю жизнь.
— Пахнет кофе, — сказала она с улыбкой. — Я всегда любила этот запах.
На двенадцатом ударе мастерская замерла, будто задержала дыхание. А на тринадцатом, которого часы не бьют никогда, кресло у стола оказалось пустым.
Тристан Роу долго смотрел на то место, где только что сидела старая женщина. Затем он бережно взял конверт, спрятал его под плащ и вышел в туман, и колокольчик над дверью звякнул ему вслед, прощаясь за всех, кто остался.
Тридцать семь часов продолжали свой ход, и каждые шли в своём времени.
