Деревушка Сонница жила не по часам и календарям, а по тихим ритмам природы: по крику утренних дроздов, по аромату зрелой черники на склоне холма и по тому, как вечерний туман, словно стадо серебристых овец, заползал в долину с восточного леса. Здесь знали, что день кончается не когда стемнеет, а когда пекарь Ансельм, отец Лиры, вынимал последние буханки из печи, и весь воздух насквозь пропитывался тёплым запахом ржаного хлеба и дикого мёда.
Лира любила эти ритмы. Они были уютными и предсказуемыми, как узор на любимом пледе. Но в её сердце, о котором она никому не рассказывала, жила тихая, настойчивая мелодия иного рода. Она слышала её в шепоте ручья, несущего прошлогодние листья, в скрипе старых ветл у мельницы, будто они вспоминали что-то давнее. Мир вокруг был полон невысказанных историй, и Лира жаждала их услышать.
Её тайным убежищем был чердак их старого дома. Он пах пылью, сушёными травами и временем. Среди сундуков с вышедшей из моды одеждой, сломанных стульев и пожелтевших книг Лира однажды нашла не часы, а нечто иное.
Это был предмет, напоминавший скорее массивный компактный механизм или замкнутую астрономическую модель. Он был отлит из тёмной, почти чёрной бронзы, покрытой патиной веков, но не тусклой, а мерцающей, будто в металл были вкраплены мельчайшие частицы ночного неба. Ни циферблата, ни стрелок на нём не было. Вместо этого по сложной системе концентрических ободов и пазов медленно двигались несколько шариков из разного вещества: один, похожий на каплю ртути, скользил быстрее всех; другой, янтарный, тянулся лениво; третий, матово-чёрный, словно обсидиан, и вовсе замер на месте.
Но самое странное было в центре. Там, под толстым куполом прозрачного, не поцарапанного веками кварца, лежал не механизм, а… пейзаж. Крошечный, но невероятно детальный. Смоляно-чёрная земля, усеянная серебристыми искрами, и два миниатюрных дерева с листьями из тончайшей фольги – одно с золотыми, другое с серебряными. Они росли из одного корня и слегка покачивались, хотя вокруг не было ни малейшего ветерка. Этот пейзаж был живым.
"Часы" не тикали. Они пели. Звук был едва уловим, похож на отдалённый перезвон хрустальных бокалов или на музыку, которую играют, проводя влажным пальцем по краю хрустального бокала. Это была песнь о чём-то бесконечно далёком и бесконечно грустном.
Лира решила спросить отца о своей странной находке с чердака. Отец, Ансельм, человек с руками, исчерченными шрамами от печи и дрожжевой закваской, посмотрел на находку и нахмурился.– Это, наверное, какая-то старая шкатулка, – сказал он не очень уверенно. – Игрушка какого-нибудь странствующего мастера. Не трогай, дочка, поранишься.
