Фиолетовый, зеленый, желтый, розовый, бирюзовый, красный. Фиолетовый, зеленый, желтый, розовый, бирюзовый, красный Так должно быть. Нельзя, чтобы красный, а потом желтый. Это смешно, просто смешно. Мама хохочет от телевизора. Люди с красными лицами раскрывают рты и показывают зубы. Это называется юмористическая передача. Я не понимаю. Они говорят, что у меня нет чувства юмора. Мама объясняет, что есть. Только другое. Мама говорит, меня нужно просто понять. Я тоже хочу понять. Но не могу. Кажется, иногда лучше просто молчать, чтобы тебя не считали странным.
Когда юмор в телевизоре – это не смешно. Но если после красного желтый или голубой с белым! Только представьте себе: голубой, а потом белый! Вот где – обхохочешься! Мама говорит, что у меня другое чувство юмора, и нужно просто понять. Почему тогда она ударила по щеке, когда я засмеялся над братом? Сами вырядили его в голубые джинсы и белую рубашку. Смешно! Таким он и лежал в гробу. А сверху еще – отвратительно вонючие лилии. Вот где нелепость. Все были печальны и плакали. Никто не понимал, что так неправильно. Просто умора: голубой и белый. И лилии. Вонь. Если голубой, то потом красный. Если белый, то потом черный. Я засмеялся. И не мог остановиться. Они смотрели на меня. Они хотели плакать. Почему? Брат улетел к звездам. Теперь он и сам понял бы меня. Голубые джинсы и белая рубашка! Ха-ха-ха!
Тогда я еще не знал, что лучше молчать. Вовсе ничего не говорить, чтобы они не посчитали тебя дураком. По-моему, сами они дураки. Тогда я еще пытался понять. Чувствовать исходящие от людей цвета печали и гнева: фиолетовый, черный, бордо. От тети, которая сестра моей мамы, текли темно-синие искрящиеся волны. Океан перед бурей. Она любит меня, потому что я племянник. Только маме говорит: «Лика, тебе лучше отдать Данилку в детский дом. И ему так будет лучше. Там врачи. И ты начнешь жить, как человек!»
Я сильно-сильно пытался понять почему они плачут и не хотят видеть смешного! Они же не рыдают, когда братья или мужья уходят на работу? Почему не одевают детей в голубое с белым ночью, когда мы спим и улетаем к звездам, только ненадолго? Я пытался их почувствовать, и напряженно сканировал каждого. Нюхал вонь лилий, смешанную с благостным запахом расплавленного воска. Темные волны печали багровели, краснели, делались раскаленными и очень опасными. Огни церковных свечей жгли сетчатку глаз. Шепот родственников звенел в воздухе, как грозное громыхание хвоста гремучей змеи. Их глаза хищно проникали в самое сердце, словно хотели вывернуть его наизнанку. Зачем? Я снова ничего не понимал. Уже совсем ничего. Мне больше не было смешно, но хохот жил сам по себе и не мог остановиться. Звуки, запахи, взгляды – этого стало слишком много. Это переполняло меня. Я чувствовал кожей, что еще чуть-чуть и будет через край. Тот мужчина, который мой отец, зарыдал, как маленький, и стал совсем красный лицом. Мама подбежала и ударила. Больно. Зачем? Уже совсем не смешно. Глупо. Непонятно. Бессмысленно. Обидно. Мама громко завизжала и ударила еще раз. Вот это было через край. Больше мне не справиться. Не хочу слышать. Не хочу видеть и больше не хочу понять. Я тоже заплакал и бил своей головой о пол, чтобы она не взорвалась. Чтобы выколотить оттуда боль от всех звуков, запахов и красок, которых для меня слишком много. Не хочу больше понимать. Не могу. Это невозможно. Лучше буду молчать. Просто рисовать – фиолетовый, зеленый, желтый, розовый, бирюзовый, красный. Фиолетовый, зеленый, желтый, розовый, бирюзовый, красный Так должно быть
