ГУЛ
История без конца и края
Пролог
В те времена, о коих речь пойдёт, мир был не то чтобы моложе, но диче. Леса стояли стеной не из дерев, но из мохнатых спин, что дышали в затылок путнику. А ветер и впрямь выл зверем, как было сказано, и чуял страх человеческий за версту. Земли те звались Чернотропье, ибо даже днём солнце брезговало смотреть вниз, на сырую, вечно голодную землю.
И был в тех краях герой. Звали его... впрочем, имя его в летописях стёрто сыростью. Да он и сам его помнил смутно. Потому что голова его гудела таким колокольным звоном, что собственное имя в этом гуле тонуло, как щепка в омуте. Болела голова так, будто в висках поселился кузнец и ковал там ржавые гвозди для своего же гроба. От этой боли он хмурился даже во сне, отчего лицо его казалось вырубленным топором из старого, свилеватого корня — не лицо, а карта невзгод.
И однажды земля ушла у него из-под ног. Не в переносном смысле — не от любви и не от предательства, а самым буквальным образом. Под ним разверзлась бездна, сырая и пахнущая прелой листвой и древним молчанием. Герой полетел вниз, даже не успев испугаться — лишь отметил про себя с досадой: «Ну вот, теперь ещё и спина заболит».
Так и началась эта история. История без конца и края, где читателю предстоит то горевать, то смеяться сквозь зубы. Где уют будет вперемешку с холодом подземелий, а слёзы, что вы, возможно, приготовились утирать (хоть я и шучу), возможно, понадобятся не от печали, а от того, как сильно герой хочет тишины в своей многострадальной голове.
А теперь и впрямь — глава первая. Шаг в пустоту, или Почему не стоило выходить из дома с мигренью.
Глава первая. Шаг в пустоту, или Почему не стоило выходить из дома с мигренью
Падал он долго. Так долго, что успел проклясть и сырой мох, не выдержавший его веса, и тот корень, за который он пытался ухватиться и который с мерзким хрустом остался у него в кулаке, и даже ту бруснику, которую съел утром натощак — она теперь неприятно напоминала о себе где-то под рёбрами.
Но сильнее проклятий была боль в висках. Она не стихала даже в полёте. Она, казалось, росла, набухала гневом вместе с гулом приближающегося дна.
«Ну хоть бы разбиться тихо, без грохота», — успел подумать он, прежде чем тело его встретилось с чем-то мягким, пружинистым и невыразимо вонючим.
Он лежал, раскинув руки, и смотрел в чернильную высь, откуда только что свалился. Наверху, на месте провала, тускло мерцало пятно света, похожее на дохлую медузу. Вокруг пахло сыростью, грибами и чем-то кислым, напоминающим старые носки великана.
