Глава 1. Та, кого не называют по имени
В самой темной чаще леса, что подступал к Маленькой Каничи с севера, где вековые дубы переплетались корнями с корнями, создавая живой свод, сквозь который не мог пробиться даже самый дерзкий солнечный луч, стоял дом.
О нем не говорили вслух. Если нужно было указать дорогу, жители деревни просто махали рукой в сторону леса и замолкали, словно само упоминание того места могло навлечь беду. Дом этот не был ни страшным, ни ветхим. Напротив, он казался частью леса: стены его поросли мхом, а на крыше, вместо положенной соломы, буйно цвел дикий розмарин и чабрец, наполняя воздух горьковато-пряным ароматом даже зимой.
В доме жила Она.
Для деревенских она была просто «ведьма». Имя ее – Элиза – стерлось из памяти людей еще два поколения назад, когда ее бабка, точно такая же «ведьма», варила те же снадобья под тем же дубом. Старухи пугали ее именем непослушных внуков, мужи сплевывали через левое плечо, завидев тонкую струйку дыма над кронами деревьев, а бабы спешно крестили животы, боясь, что ведьмин глаз сглазит еще не рожденное дитя.
Сама же Элиза не обращала на это внимания. Ей было за пятьдесят, хотя никто не мог сказать точно. Время словно скользило по ней, не оставляя глубоких морщин, лишь покрывая лицо сетью тонких, как паутина, линий. Глаза ее, цвета весенних луж, смотрели на мир с тихой грустью и чуть заметной усмешкой. По утрам она собирала росу с листьев мандрагоры, днем сушила коренья, а по вечерам слушала, как ветер играет в ветвях ее старого друга – огромного дуба, под сенью которого и ютился ее дом.
Ветви дуба тянулись к небу, словно молитвенно сложенные руки великана. Элиза часто сидела под ним, прислонившись спиной к шершавой коре, и гладила корни, выступающие из земли. Этот дуб помнил все: как саксы сменяли римлян, как норманны жгли деревни, как молились друиды. И Элиза, самая одинокая женщина во всей Англии, была его последней тайной.
Внизу, в долине, Маленькая Каничи жила своей жизнью. Звонил колокол, мычали коровы, перекликались петухи. Там кипела жизнь, от которой Элиза была отрезана невидимой, но непреодолимой стеной. Иногда она спускалась к околице, чтобы оставить пучок целебной травы для чьей-то хворой скотины или положить на крыльцо бутылек с сиропом от кашля для занедужившего ребенка. Она никогда не брала плату. Деньги были ей не нужны. Но наутро трава и бутылек неизменно оказывались на том же месте, растоптанные или разбитые. Страх был сильнее боли.
