Воздух здесь был неподвижен и сух, как в древней гробнице, которую никогда не тревожили ни ветер, ни дождь, ни дыхание живых существ. Даже спустя двенадцать лет он пах не гарью — гарь давно выдохлась, вымерзла в первую же зиму, когда температура упала до минус сорока, выветрилась сквозь бесчисленные трещины в спекшейся, остекленевшей от жара земле, — а чем-то гораздо более глухим и вечным. В этом воздухе смешались запахи толчёного кирпича, превратившегося за десятилетие в мелкодисперсную пыль, которая оседала на языке металлической горечью; ржавчины, разъевшей арматуру небоскрёбов до состояния ажурных кружев; размолотой в муку извести, когда-то бывшей стенами квартир, офисов, школ; и того особенного, ни на что не похожего запаха радиационного распада, который нельзя спутать ни с одним другим запахом в мире. Это была смесь озона после грозы и сладковатого тления — запах, который въедался в костюм, в волосы, в саму душу, если душа у чистильщика ещё оставалась.
Кай остановился у восточного шлюза — того самого, что сапёры расчистили только в прошлом году, проложив узкий, извилистый коридор в оплавленном, застывшем волнами бетоне, — и медленно, очень медленно выдохнул, позволяя маске респиратора собрать капли влаги из его дыхания. Влажность была единственным биологическим показателем, за которым ещё стоило следить на этом этапе: если респиратор оставался сухим, значит, лёгкие уже начинало сжигать что-то, чему там категорически не положено было находиться, — радиоактивная пыль или, хуже того, летучие изотопы, проникающие сквозь фильтры, как вода сквозь песок. Он проверил крепления костюма, привычным движением проведя ладонями по грудным пластинам, плечам, бёдрам, — этот ритуал он выполнял тысячи раз перед входами в мёртвые города, и каждый раз пальцы двигались сами собой, словно принадлежали не ему, а какому-то отдельному, более компетентному существу, живущему своей жизнью внутри его тела.
Он вошёл в Город в шестом часу утра, когда солнце только начинало подниматься над восточными секторами — над тем, что когда-то называлось промышленной зоной, а теперь представляло собой бескрайнее поле шлака и скрученных металлических балок, — и лучи его ложились на руины так, как ложатся они на мёртвое, высохшее дно древнего океана: косо, длинно, равнодушно, не обещая ни тепла, ни надежды, ни вообще чего бы то ни было. Давно уже никто в мире не называл это место иначе как Зона Отчуждения — эти слова печатались на картах, произносились в сводках новостей, фигурировали в отчётах, — но Кай помнил, как оно называлось раньше, и это знание сидело в нём занозой, которую он давно перестал пытаться вытащить, потому что за годы понял: заноза вросла слишком глубоко, и, если её извлечь, вместе с ней выйдет слишком много крови, может быть, вся.
