Дом исчезал не сразу. Сначала у него пропал номер.
Лада заметила белый прямоугольник на синей эмалевой табличке, когда пробиралась через утренний рынок. Торговцы уже подняли парусиновые навесы; с них капала ночная соль, пахло копчёной скумбрией, мокрой верёвкой и горячим тестом. Всё было на месте: корзины, ругань грузчиков, медные полосы городской карты в мостовой. Только на углу дома, между лавкой ножовщика и окном второго этажа, зияла чистая синева.
Следом исчезла дверь.
Не растворилась — человеческий глаз ещё различал серые доски и латунную ручку. Но взгляд соскальзывал с них, как вода со смазанного маслом стекла. Женщина с кувшином трижды прошла мимо собственного подъезда и остановилась, растерянно прижав посуду к животу.
— Не толпиться! — крикнула Лада, уже вытаскивая из сумки складную рейку. — Кто живёт в этом доме, отойдите к фонтану. Остальные — за жёлтую линию.
— В каком доме? — спросил мясник.
Лада подняла голову. На втором этаже девочка била ладонями по стеклу. Рот её двигался, но крик тонул внутри комнаты.
Медные полосы под ногами потускнели.
— В этом, — сказала Лада. — Пока ещё в этом.
Она защёлкнула рейку, развернула три колена и прижала один конец к мостовой. На верхнем конце вспыхнула тонкая нить свидетельского света. Белая, значит, город не признавал её измерение. Лада выругалась и повернула настроечное кольцо.
— Имя? — спросила она женщину с кувшином.
— Тева Марр.
— Адрес?
Тева открыла рот. На лбу выступил пот.
— Тут. Я… мы над ножами. Третий… Нет, второй.
— Сколько окон?
— Пять.
— Шесть, — сказал ножовщик. — Всегда было шесть.
Спор ударил по дому сильнее ветра. Карниз дрогнул и сделался прозрачным; сквозь него проступило серое небо. Девочка за окном исчезла по пояс.
Лада воткнула в шов первый штырь.
— Не вспоминайте красиво. Вспоминайте точно. Тева, что сломано на лестнице?
— Третья ступень снизу.
— Вторая, — возразил ножовщик.
— Для вас вторая, потому что первую залило бетоном, — выпалила Тева. — А я живу здесь двадцать два года.
Нить на рейке пожелтела. Одно свидетельство принято.
Лада схватила мальчишку-разносчика за рукав.
— Ты носил сюда хлеб?
— Может.
— Кому?
— Старому Пару. Он всегда требует вчерашнюю корку, потому что свежая липнет к зубам.
Второй штырь вошёл между плитами. Свет стал янтарным. Дом вернулся на одно мгновение: мокрые стены, цветочные горшки, ржавый водосток. Изнутри донёсся детский крик.
Не хватало третьего независимого голоса.
Ножовщик повторял слова Тевы, уже понимая, что нельзя. Рынок шумел, но никто не хотел связывать свою память с аварийным домом. Если шов лопнет, свидетель мог потерять то, что отдал. Люди Рубежа охотно помнили свадьбы и победы; треснувшие лестницы всегда оказывались ничьими.
