Гоблин Марат и гамак вечности
У гоблина Марата был гамак – не просто кусок парусины, а древнее, потемневшее от времени полотно, сплетённое из грубых, просмолённых канатов, пропахших солью, дымом и чем-то неуловимо колдовским. Это было странное сооружение, похожее на мешок, подвешенный между небом и землёй, предназначенное для того, чтобы в нём лежали, покачиваясь, как мысль в ленивой голове философа. Канаты были перевиты узлами, напоминавшими то ли морские сигналы, то ли магические руны, и когда ветер касался их, они тихо поскрипывали, будто пересказывали старые истории.
Возможно, гамак достался от прадеда, который был морским пиратом и охотился на корабле «Вечная мерзлота» – судне с обледеневшими бортами и чёрными, как прокуренные зубы, парусами. Говорили, что тот прадед однажды захватил корабль, гружённый не золотом, а северными ветрами, и с тех пор любой предмет с того судна слегка пах ураганом. А может быть, гамак перешёл по наследству от бабки, считавшейся колдуньей и использовавшей каждую тряпицу для магии: она могла подвесить старый чулок между двумя метлами и вызвать из него град или налогового инспектора. В любом случае Марат нашёл гамак на чердаке, среди пыли, паутины и старых костей неизвестного происхождения, и, немного поразмышляв, решил растянуть его между двумя соснами и покачаться на ветру.
Так он и сделал.
Ветер оказался не просто сильным – он был обижен на весь мир и мстил ему порывами. Сосны гнулись, скрипели и, казалось, спорили между собой, кто из них первый выдернется с корнем. Гамак взмыл в воздух и начал раскачиваться так, будто его обслуживал особенно злой смотритель аттракциона «Русские горки», решивший, что пассажир задолжал за билет. Это была качка в десять баллов: воздух бил по лицу, как мокрая простыня, горизонт вставал вертикально, а земля то поднималась к самым глазам, то проваливалась куда-то вниз, словно решила эмигрировать. В ушах свистело, в глазах рябило, а внутренности любого нормального существа давно бы потребовали срочной эвакуации наружу.
Но не Марата. Он лежал в гамаке с выражением почти блаженным, его острые уши трепетали от восторга, а клыкастая улыбка расползалась всё шире. Ему нравилось, когда мир терял устойчивость и начинал вести себя неприлично. Каждый новый рывок ветра он встречал тихим смешком, а особенно резкие перевороты – довольным похрюкиванием. В такие минуты он чувствовал, что вселенная, как старая карусель, наконец-то вращается правильно.
