Тишина, которую я создавал, была не отсутствием звука. Она была живым, дышащим существом – скульптурой, которую я лепил из глины вселенского гула. Каждый полёт начинался с хаоса. «Рёвушка», висевшая в черноте, была для меня не станцией, а больным, бьющемся в припадке мозгом. Её радиоэфир, перегруженный матом диспетчеров, мольбами торговцев и скрежетом древних двигателей, врывался в меня ослепительной мигренью – сплетением алых молний, грязно-жёлтых спиралей и пронзительных, как стекло, фиолетовых всплесков. Мой дар, моя синестезия, была одновременно проклятием и козырем. Мир не говорил со мной – он кричал прямо в нервную систему. И моя работа заключалась в том, чтобы задушить этот крик.
Я вдохнул – медленно, будто погружаясь в ледяную воду. И начал гасить пожар.
Палец на маневрах. Лёгкий толчок. Вибрация корпуса «Стрижа», всегда отдававшаяся в моих костях тёплым, бархатистым янтарным свечением, сменилась на более острое, серебристое. Корабль был не машиной. Он был продолжением моего искажённого восприятия, второй кожей, чувствующей потоки гравитации и пульсацию излучения. Я видел их. Видел турбулентность как рябь искажённого стекла на пути, видел магнитное поле док-станции как едва уловимую сеть из бирюзовых нитей. Моя задача была – провести «Стриж» по узкой тропе между этими невидимыми для других стенами, не задев ни одну.
– Игнатов, у тебя там в тихой комнате всё гут? – Текст сообщения от Дэнни всплыл на боковом дисплее. Я читал губы по вибрации в наушниках-костях, но сейчас было не до этого. Его «голос» в моём сознании был уютной, потёртой полоской светлого дерева. Обыденной. Слишком обыденной для того волшебства, что творилось у меня за глазами. Он никогда не поймёт. Для него космос был пустым, тёмным и по большей части скучным. Для меня он был переполненным соборам, где каждый вибрационный витраж бился в припадке эпилепсии.
Я не ответил. Вместо этого я погрузился глубже. Хаос начал упорядочиваться. Огни «Рёвушки» перестали мигать случайно – они замерли, превратившись в идеальные точки белого на воображаемой координатной сетке. Шумовая какофония эфира улеглась, превратившись в фоновый, скучный гул низкого разрешения – серую рябь на периферии сознания. Я выделил главное: ровный, гипнотический тон маяка точного причаливания. Он сиял в моём внутреннем пространстве как одинокая, чистая звезда. Я повёл к ней корабль.
Это был момент чистой, абсолютной власти. Я был не пилотом. Я был богом, наводящим порядок в своём личном хаосе. Глухота была не недостатком. Она была священной печатью, отгораживающей меня от плебейского шума, позволяющей услышать истинную музыку сфер – музыку паттернов, вибраций, цветного света. В такие моменты я почти любил свой изъян. Почти благодарил за него судьбу.
