ГЛУХО И ЗИМА
или как легко выйти не там, где надо
Том I
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Поезд стоит. Глухо. Зима.
Поезд встал в четыре утра.
Не потому что так было написано в расписании. Расписание в этих местах носило характер скорее философский — то есть указывало направление мысли, но категорически не обязывало к конкретным действиям. Поезд встал потому что впереди была зима. А зима в этих местах была не явлением природы — зима была позицией. Принципиальной и давней.
Яков Моисеевич Хаймович не спал.
Он вообще плохо спал в поездах — слишком много дверей, слишком много чужих шагов в коридоре. Старая привычка. В лагере за такую привычку не платят — она сама платит, каждую ночь, по маленькому счёту который никогда не закрывается. Он лежал на боку, смотрел в тёмное окно и слушал как поезд сначала замедлился, потом вздохнул, потом остановился совсем — с таким звуком, как будто наконец-то.
Яков Моисеевич сел.
Достал папиросу. Подержал в пальцах. Убрал обратно. Курить он бросил ещё в лагере — не потому что вредно, а потому что огонёк ночью виден издалека. Некоторые привычки живут значительно дольше причин по которым они возникли. Это была одна из них.
Шестьдесят два года. Он иногда считал — честно, без скидок на обстоятельства и погоду. Тридцать восемь в делах. Двенадцать в местах лишения свободы, из которых три года он потратил на изучение шахмат и пришёл к выводу что шахматы — игра для людей у которых слишком много времени и слишком мало реальных проблем. И два последних года — в состоянии которое сам он называл хожу и думаю. Куда шёл — не знал. О чём думал — тоже не вполне. Знал только что надо было уехать. Куда — это уже детали. Детали он додумает потом. Если будет потом.
Проводница заглянула в купе. Женщина усталая, в форме которая помнила лучшие времена — причём помнила их явно с обидой.
— Дальше не едем, — сказала она тоном человека которому это уже надоело объяснять. — Пути замёрзли.
— Это я уже понял, — сказал Яков Моисеевич. — Вопрос в другом. Где стоим?
— Глухово.
Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. За окном молчал снег.
— И давно оно здесь? — спросил он.
— Что?
— Глухово.
Проводница посмотрела на него с выражением человека который за двадцать лет работы повидал всякого, но такого — ещё нет. Решила что вопрос риторический и ушла. Яков Моисеевич посмотрел в окно. Потом на чемодан. Потом снова в окно.
— Допустим, — сказал он вслух.
Чемодан промолчал. Он вообще был немногословный чемодан — старый, коричневый, с латунными замками которые открывались только если знать характер. Они друг друга понимали.
