1.1
Рыба плыла не туда.
Нора стояла у края купели и смотрела, как долгохвост — бледная, почти бесцветная тварь, какие живут там, где свет не доходил уже миллион лет, — медленно идёт против течения, которого здесь быть не должно.
Купель дышала зелёным. Прожекторы под кромкой воды красили её изнутри в цвет бутылочного стекла, и в этом свете рыба казалась не существом, а помехой, дефектом изображения. Долгохвосты не плавают так. Они висят, экономя каждую калорию в воде, которая на километровой глубине стоит дороже всего на свете. Они не гребут. Они дрейфуют, как мысли усталого человека, и берут добычу тогда, когда она сама подходит к рыхлому, едва живому рту.
А этот грёб. Упрямо, головой вниз, забирая в сторону от тёплого выноса теплообменника — туда, где из палубы поднимался басовый, на грани слуха, гул несущей конструкции и где вода, по всем приборам, была на полтора градуса холоднее.
Нора смотрела на него дольше, чем стоило бы.
Было около четырёх. На «Прометее» не было утра и не было ночи — только вахта и не-вахта, только цикл ламп, которые в этот час светили вполнакала, имитируя сон для тел, давно забывших небо. Станция спала. Элиас спал, в двух переборках отсюда, дыша во сне глубоко и мерно, как дышат люди, уверенные, что заслужили свой отдых. Кай спал в каюте стажёра, новенький, чужой запах поверхности ещё не выветрился из его вещей. Триста сорок тонн стали, керамики и человеческой самоуверенности спали на дне моря, и только Нора и одна сбившаяся рыба бодрствовали в зелёном свете.
Она положила ладони на леер. Сталь была холодной — здесь всё было холодным, кроме людей и кофе. Руки у неё стыли всегда, даже в перчатках, даже летом, в той прошлой жизни, где ещё было лето. Элиас называл это «геология добралась до кровотока». Она грела пальцы о чужие кружки и о тёплые места его тела и считала это одной из мелких несправедливостей, на которых стоит брак: он горячий, она холодная, и оба делают вид, что это симметрия.
Долгохвост дошёл до тёмного угла купели, уткнулся в невидимую стену и заметался.
Нора знала это движение. Не у рыб — у приборов. Так ведёт себя датчик, когда поле, которое он мерит, перестаёт быть тем, чем было. Так дрожит игла, потерявшая опору.
Она сказала себе: термический артефакт. Микротечение от теплообменника, локальный градиент, рыба идёт по запаху, по следу растворённой органики, ничего, ноль, помеха в данных. Объяснение легло гладко, как ложится всякое объяснение, которое тебе нужно. Она даже наполовину поверила.
Пальцы сами нашли резинку в волосах — старую, истёртую, перетянутую узлом там, где она однажды лопнула. Нора стянула её и перевязала заново, туже. Жест был такой привычный, что она его не заметила.
