Аран Кесслер вжимался в гелевую амортизационную вставку кресла, лопатками ощущая холодок системы охлаждения. В рубке связи станции «Сфинкс» пахло озоном и разогретым пластиком: вентиляция не справлялась с тепловыделением трёх голографических экранов. На панелях плясали спектрограммы потока, что одиннадцать стандартных суток сочился из континентального массива кремнийорганических кристаллов на Каллисто-9. Поток дышал — неровно, со всхлипами, словно исполинское существо, чьё дыхание тонуло в помехах звёздного ветра. Собственноручно написанные алгоритмы выделяли устойчивые паттерны, не укладывавшиеся ни в одну формальную грамматику. Обрывки фраз забытого языка, анаграммы смысла выводили Кесслера из себя сильнее, чем он готов был признать.
— Доктор Кесслер, я тут подумал… — голос Томаса Ортеги, молодого инженера-связиста, царапнул тишину, точно камешек в шестернях. — Что, если мы убрали не тот фильтр?
Кесслер обернулся. В глазах Ортеги горел опасный энтузиазм — предвестник либо прорыва, либо катастрофы. Губы инженера подрагивали, он словно репетировал фразу, которую боялся произнести.
— Какой именно фильтр, Томас? Мы отсекли гармоники несущей, шум квантования, радиационный фон. Осталось лишь излучение массива.
— Да, но вы говорили, что кристаллическая решётка кодирует информацию не в частоте, а в фазовых переходах… Я покопался в изолированном канале. Если снять последнюю ступень подавления, проступает низкочастотная огибающая. Почти инфразвук. Её не слышно ухом — чувствуешь костями.
Кесслер нахмурился. Изолированный канал резервировался для сырых данных именно потому, что их воздействие на психику оставалось неизученным. Протокол категорически запрещал прямое прослушивание без многоступенчатой фильтрации.
— Ты ведь не вскрывал его без санкции?
Ортега виновато кивнул на консоль. Там пульсировал рубиновый индикатор активного аудиоканала. Кесслер не услышал звука — он ощутил, как воздух тяжелеет, наполняется давлением, будто перед грозой, и одновременно внутри черепа зарождается низкий гул, от которого завибрировали корни зубов. Экран мигнул. В тот же миг перед глазами разверзлась бесконечная кристаллическая решётка: он был гранью, крошечным звеном, и решётка росла, размножалась сама в себе, порождая тетраэдры, октаэдры, фрактальные кружева, пульсирующую архитектуру, одновременно чуждую и мучительно осмысленную. Невидимые нити оплетали тело, вибрировали веки, сердце замедлялось, подстраиваясь под ритм самосборки. Собственное «я» дробилось на тысячу зеркальных осколков, и каждый продолжал мыслить — отдельно и вместе, как единый организм.
