Сердечный район просыпался первым.
Хотя, если говорить честно, он никогда по-настоящему не спал. Сердечные клетки относились к отдыху с подозрением и считали его занятием либо для печени после праздников, либо для мозга, который, по их мнению, слишком много думал о себе.
— Раз-два. Раз-два. Раз-два, — бормотал старый кардиомиоцит Тах, сокращаясь вместе с соседями. — Ритм держать. Без ритма всё развалится.
Он повторял эту фразу уже столько циклов, что молодые клетки считали её не речью, а природным явлением вроде пульсации артерий.
— Дед Тах, — спросила молодая клетка по имени Мио, ещё не до конца привыкшая к своей функции, — а если хоть раз не сократиться?
Тах посмотрел на неё так, как смотрят на существ, предлагающих ради любопытства разобрать несущую стену.
— Один раз?
— Ну да.
— Один раз не сократишься ты. Потом решит отдохнуть сосед. Потом ещё один. Потом весь желудочек начнёт рассуждать о личной свободе. А потом весь Организм ляжет, посинеет и перестанет снабжать нас кислородом. Очень свободно будет. Особенно мёртвым.
Мио смутилась и сократилась чуть сильнее обычного.
В Сердечном районе всё было просто. Работа была смыслом, смысл был ритмом, ритм был жизнью. Здесь не любили сложных философий. Сложная философия плохо совмещалась с необходимостью сокращаться без перерыва.
Но Организм был огромен, и не все его районы были такими прямолинейными.
В Печёночном секторе утро начиналось с ругани.
— Опять токсины! — возмущалась гепатоцитка Гепа, стоя по пояс в мутном химическом потоке. — Опять жирное, сладкое, жареное и какая-то подозрительная жидкость, от которой у меня ферменты седеют!
— Ферменты не седеют, — устало заметил её напарник Бил.
— Мои — седеют.
— У тебя их просто слишком много.
— Потому что кто-то должен работать, пока мозг философствует, мышцы качаются, а кожа истерит из-за каждого сквозняка!
Печёночные клетки считали себя самыми недооценёнными существами во всём Организме. Возможно, они были правы. Их редко благодарили. Их часто перегружали. А когда всё шло хорошо, никто не говорил: «Спасибо, печень». Зато когда всё шло плохо, печень узнавали первой.
В Кожном Пограничье царила тревога.
Клетки кожи жили на границе мира. Снаружи, как они твёрдо знали, находилось Нечто. Оно было холодным, горячим, мокрым, сухим, царапающим, кусающим, заражающим и вообще крайне невоспитанным.
— Я говорю вам, — шептала старая кератиноцитка Корка, — вчера снаружи снова был ветер.
Молодые клетки ахнули.
— Настоящий?
— Сухой. Пронизывающий. Без малейшего уважения к эпидермальному суверенитету.
