Оно было здесь до того, как мир обрёл имя.
Не пришло — просто явилось, как является болезнь или тень, которую замечаешь только тогда, когда она уже лежит на твоём лице. В те времена, когда жизнь была лишь тихим шёпотом в первичном бульоне, оно питалось этим шёпотом — слепым страхом первых, мельчайших существ. Они трепетали, сжимались в гелевых толщах океана, и этот трепет был едой.
Потом пришли гиганты. Чудовищные ящеры, чьи шаги сотрясали континенты, чьи тени накрывали долины, как грозовые тучи. Их страх был масштабным и простым — страх быть съеденным, страх огня из небесных трещин, страх сорваться в пропасть. Оно стало этим страхом. Оно не имело формы, но могло стать трещиной в земле под тяжёлой лапой, клубом угарного газа в низине, внезапной тенью крылатого хищника, упавшей на спину травоядного гиганта.
А потом небо возгорелось, и мир умер.
Гиганты пали. Источник громкого, сочного страха иссяк — их агония была слишком быстрой, слишком всепоглощающей, чтобы питаться ею долго. Оно впало в спячку. Каменный, беззвёздный сон на миллионы лет, под толщей осадочных пород, под равнодушным гнётом тектонических плит.
Пробудил его новый звук. Не рёв ящера. Тихий, нервный лепет. Страх, сотканный не из инстинктов, а из мыслей. Из образов. Из предположений о будущем, которого ещё не наступило. Это были люди.
Оно научилось новому: страх, посеянный раз, растёт сам. Он становится легендой. А легенда — это пища, которая не портится. Её можно есть веками.
Шли тысячелетия. Ледники наступали и отступали. Цивилизации поднимались из грязи и рассыпались в прах. На месте древних охот выросла деревня. Деревня раздалась вширь, обросла мощёными улицами и фонарями, получила имя Брукфилд. А в деревню однажды приехал цирк.
Среди людей в ярких одеждах был один — с набелённым лицом и искусственной улыбкой. Человек, чьей работой было быть смешным. Пожиратель почуял в нём странный, притягательный страх — страх быть непринятым, страх пустоты за гримом, страх, который копился годами под гром аплодисментов. Клоун боялся не зрителей. Он боялся тишины после своего номера. Той секунды, когда смех замирает, и ты остаёшься один на сцене — накрашенный, никчёмный, как мусор.
Он подозвал его тенью, шёпотом из чащи. И когда клоун, любопытный и пьяный (он выпил полбутылки дешёвого виски перед выходом, чтобы заглушить дрожь в пальцах), отступил от огней, сущность вошла в него. Не съела — вселилась. Человеческая суть исчезла в мгновение, как капля в море, как спичка в кузнечном горне. Но оболочка осталась. Теперь у неё была идеальная маска — та, что создана, чтобы вызывать улыбку, а под ней можно было скрыть что угодно. Бездну. Голод. Вековую тоску по живому мясу.
