Его звали…
Его звали Мартин Эйлерт.
К сорока семи годам ему казалось, что он исчерпал мир. Будто он перебрал все струны, какие только есть на свете, — одни лопнули сами, другие он оборвал нарочно, третьи загудели фальшиво и смолкли навсегда. И теперь в тишине остался только ровный, утомлённый гул.
Гимназия в Зильбертфельсе, где он учил детей, стояла у самого подножия Хримтурса. Его кабинет, светлый и высокий, глядел на восток огромными окнами, похожими на иллюминаторы корабля, вмерзшего в гранит. В тот день на потолке играли блики — это снег за окном начал схватываться тонкой, хрусткой коркой, похожей на слюду. И вдруг, среди размеренного хода урока, родился звук. Низкий, тягучий вой, словно где-то далеко, над белой пустыней, арктический зверь звал сородичей.
Пятиклассники замерли, раскрыв рты.
— Неужели волки? — шепотом спросила девочка с косичками, похожими на смоляные канаты. — Зима... она их прогнала из тундры?
Мартин покачал головой. Он знал, как успокоить маленький экипаж.
— Нет, — отвечал Мартин. И добавлял чуть насмешливо, чуть устало: — Это Февраль. Он всегда так. Дует с океана и свистит в пустых флагштоках. Ему кажется, что так он в меру сил приближает весну. Но на самом деле это просто песня напрасных надежд.
Там за стеной, в углу здания, вмурованы в камень пустые трубки для флагштоков. Летом в них воткнут древки ультрамариново-бело-золотых знамен — в честь победы над Вендеей, последней победы, которую Империя одержала над кем-то, кроме самой себя. И сейчас ветер, не находя флага, плачет в жестяной пустоте.
После уроков он шел мимо таверны «Мокрый якорь». Из дверей иногда тянуло дымом сигар, густым вишнёвым вином и ещё чем-то запретным, о чём он не хотел и думать. Он ни разу не заходил внутрь. К чему? Утро всё равно наступает слишком рано, и всё, что случается вечером, оно делает мелким и ненужным.
А ещё через две недели снег осядет, сделается рыхлым, и вдруг — сразу, как по команде — на тротуарах появятся проталины, похожие на рваные карты неизведанных земель. Девушки, идя по мокрому асфальту, будут осторожно переступать лужи, а тонкая ткань чулок замелькает быстрым, трепетным парусом. Мартин смотрел на них с той тихой, почти бесплотной грустью, с какой смотрят на улетающих птиц, понимая, что стая уже не твоя. «Клюнет ли такая чайка на старую, обомшелую сваю?» — думал он.
Когда-то, давно, одна, такая же юная и красивая — обещала ему быть рядом всегда. Потом она уехала в столицу, и обещание выцвело, как дешёвый ситец. У неё теперь другой дом, другие улицы, другой мужчина — говорят, удачливый. Мартин не проверял. У него была своя правда: две комнаты в старом кирпичном доме, плетёное кресло на балконе и счёт в банке, на который каждые две недели капали кроны. Мартин честно складывал их, пытаясь накопить на билет хотя бы до горизонта, но каждый раз деньги таяли, как тот снег, оставляя лишь мокрый асфальт. Бесполезность этого занятия напоминала ему заседания педсовета: там важные люди меняли местами параграфы в учебниках, переименовывали старые понятия в новые термины, и всем было скучно. Мартин слушал, кивал и чувствовал, как внутри оседает мелкая, серая пыль. Раньше он ворчал. Теперь не хватало сил даже на это.
