Габо спал тяжело, без отдыха.
Это был не сон, а провал. Тёмный, плотный, с редкими вспышками чужих мест: шахтный коридор, красный аварийный свет, мокрый камень под ладонью, чёрная шерсть на снегу, пустое лицо Романова перед смертью. Образы не складывались в историю. Они просто давили изнутри, как будто кто-то перебирал его память грязными пальцами и искал нужную полку.
Дом вокруг молчал.
Снаружи стояла ночь. Старая, густая, лесная. Ветер шёл по кронам сосен, но до стен почти не добирался. Толстые ставни держали холод, брёвна поскрипывали редко, лениво, как старые кости. В комнате пахло деревом, кожей, оружейной смазкой и псом. Настоящим домом Габо. Домом, где каждая вещь имела вес, место и назначение.
Вульф лежал у кровати, большой чёрной массой на тёмном полу. Он вроде бы спал, но это был собачий сон охотника: тело отдыхает, уши живут отдельно. Грудь поднималась медленно, тяжело. Одна лапа вытянута вперёд, морда лежит на ней, но нос иногда дёргается, ловя воздух.
Габо не двигался.
Потом ему приснилось, что он проснулся.
Не от звука.
От запаха.
Запах пришёл тихо, почти осторожно, как зверь, который знает, что его могут заметить. Сначала просто тёплое тесто. Потом масло. Потом корица, сладкая, густая, живая. Она не висела в воздухе — она входила в комнату, заполняла щели, ложилась на язык, пробиралась под кожу. Слишком настоящая для сна. Слишком чужая для этого дома.
Габо открыл глаза.
Комната была такой, какой должна быть: тёмный потолок, шкаф у стены, тяжёлые шторы, узкая полоса лунного света на полу. Рядом Вульф. У изголовья — тумба, на ней нож, часы, старая латунная гильза, которую Габо использовал как пресс для бумаг. Всё на месте.
Но запах шёл из кухни.
Габо медленно сел.
Он не помнил, чтобы топил печь. Не помнил, чтобы оставлял что-то в духовке. У него вообще не было привычки печь. В этом доме можно было найти оружие на любой вкус, патроны под десяток задач, аптечки, карты, старые шкуры, сухпай и холодное мясо для Вульфа. Но не булочки с корицей посреди ночи.
Он опустил ноги на пол.
Доски были тёплыми.
Габо нахмурился. Пол в спальне ночью всегда оставался холодным. Особенно у кровати, где сквозняк тянул из-под двери тонкой ледяной полосой. Сейчас дерево под ступнями хранило мягкое тепло, будто кто-то ходил здесь босиком не минуту, а весь вечер. Не просто прошёл. Жил.
Из кухни донёсся женский смех.
Лёгкий. Негромкий. Почти домашний.
Габо замер.
Смех повторился, и за ним пошёл голос. Слова ещё не разобрать, но интонацию он узнал сразу: тёплая насмешка, привычная лёгкость, будто разговор начался давно и не прерывался. Так говорят не с гостем. Так говорят с тем, кто должен сидеть рядом, молча слушать и делать вид, что ему всё равно.
