Знаешь, есть странное удовольствие — вспоминать духоту. Не переживать её, боже упаси, а именно вспоминать: сидишь себе в прохладной комнате, за окном шелестит листва, тянет дождём, и вдруг память услужливо подкидывает: «А помнишь, как в плацкарте было?» И ты улыбаешься, потому что теперь это уже не духота, а ностальгия.
Плацкарт в девяностых — это был особый жанр. Лето, юг, вагон, набитый людьми так плотно, что казалось, будто инженеры проектировали его с расчётом «ещё десять человек точно влезут». И запахи… О, эти запахи! Они были громче любых слов. Варёные яйца, чеснок в бумаге, жареная курица, которая к третьему дню пути начинала смотреть на тебя с укором. Плюс «Шипр» в попытке победить реальность, мужские носки, которые могли бы претендовать на звание отдельного культурного феномена, и тихий, обстоятельный перегар — как фоновая музыка эпохи.
Мне в шестнадцать лет казалось верхом независимости карабкаться на верхнюю полку. Там, под решёткой в потолке, можно было притворяться, что у тебя есть личное пространство. Под струёй горячего воздуха, который гоняли туда‑сюда без всякой пользы, я лежал и утешал себя: «Зато я выше всех». Снизу долетали голоса, плач ребёнка и ароматы, достойные отдельной энциклопедии. И я их фиксировал — не из любви к этнографии, а просто потому, что нос отказывался делать вид, что ничего не происходит.
А за окном тянулись степи, пригороды, и, наконец, сам город Николаев. И над приземистым зданием фабрики — тот самый плакат: «Набор духов „Наши ароматы“». Я тогда тихо рассмеялся. В этом была какая‑то особая ирония: фабрика, которая производит ароматы для народа, прямо напротив вагона, где эти ароматы уже и так собраны в полном комплекте. «Наши» — и правда наши. Без прикрас.
Детство вообще пахло очень конкретно. Хлорка в подъезде — тётя Нина мыла каждую пятницу так основательно, что запах держался до следующей среды и, кажется, въелся в само понятие «дом». Карболка в поликлинике — густая, серьёзная, будто сообщала: «Здесь всё под контролем, микробы уничтожены». И типографская краска в новых учебниках — горьковатая, с оттенком будущего: вот эти страницы ещё не читаны, вот эти задачки не решены. Три кита моего детства: хлорка, карболка, типографская краска. Историки пусть пишут про пятилетки и съезды, а я помню именно это.
Ещё были «Шипр» деда и «Красная Москва» бабушки. Дед верил, что хорошо пахнуть — значит уважать окружающих и начальство, и поливался «Шипром» с военной основательностью. Бабушка берегла «Красную Москву» для праздников — и в этом была особая торжественность: духи не для будней, а для моментов, когда жизнь чуть приподнималась над рутиной.
