Ему снится сон.
Это странно уже само по себе — стражи не спят. Но сон — его вещество, его служба и его граница. И раз в тысячу лет вещество затягивает самого стража. Так река в конце концов затягивает мост, который слишком долго стоял над ней.
Во сне он лежит у кромки воды. Вода двоится. Она тёмная и северная, в граните — и она же жёлтая и медленная, в песках. Сон не видит противоречия, сну всё равно. Рядом стоит человек. Лица у человека нет. Во сне вообще нет лиц, есть только присутствия. И имени Сфинкс не знает тоже. Знает одно: человека надо предупредить. Для этого сон и пришёл.
И Сфинкс рассказывает. О себе он говорит в третьем лице. Стражи не говорят «я», у «я» слишком много дверей.
Слушай, говорит он. Сфинкс — это страж границы. Граница проходит не между странами и не между мирами, а ближе: между сном и явью. И каждый живущий пересекает её дважды в сутки, не предъявляя документов. С той стороны лежит нижний этаж сна, и там горит огонь, который называют огнём вечного сна.
В этом огне горят твари.
Не спеши их жалеть. Огонь им не мука — огонь им карантин. Он не жжёт их, а держит. Потому что твари эти не созданы, как создано всё живое, — они наросли. Наросли из того, что люди роняют в сон. Из страхов, из стыда, из непрощённого и недодуманного. У них нет ничего своего — ни тел, ни имён, ни лиц. Всё, что на них, ворованное. Кошмар — существо, сшитое из чужого, и потому больше всего на свете он хочет одного: выйти туда, где чужого много.
Сами они выйти не могут. Дверь с той стороны не открывается. У кошмаров нет рук. Дверь открывают с этой стороны.
И находились люди, умевшие её открыть и знавшие зачем. В старых списках их зовут тёмными жрецами, и пусть имя останется. Жрец — тот, кто кормит. Тёмный жрец не создаёт кошмаров и не управляет ими. Он их только выпускает — и устраивает так, чтобы кормили другие.
Выйдя на волю, кошмары ходят по миру в образе живых людей, и всё на них — лица, походки, голоса — сидит почти как надо. Почти.
Но сам по себе кошмар не может ничего.
Совсем ничего. Он не может ударить, взять, отнять, догнать. Выйдя из-под сна, он ходит по миру пустой и голодный, неприкаянный, как нищий у чужого праздника, — до тех пор, пока человек не сделает за него всю работу. Это делается просто. Достаточно посмотреть на кошмар и испугаться. Страх — его хлеб и его кровь. Испуганный взгляд — то же, что для тебя вдох. Чем сильнее ты боишься, тем больше его становится, и растёт он не сам по себе — он растёт тобой, из тебя, как пламя растёт из полена. Человек, боящийся кошмара, кормит своего палача с руки. А тысяча человек, боящихся вместе, способна выкормить такое, что потом веками разгребают.
