Книга 2. Глава 1. Механическое сердце
Утро в «Фаре» начиналось не с крика петуха — их здесь не водилось, — а с глухого, утробного рычания дизельного генератора, чей ритмичный стук, похожий на биение механического сердца, стал саундтреком новой жизни. Прошёл почти месяц с тех пор, как Салем похоронил «Лампочку» и сжёг мосты с «Последним Причалом». Месяц подозрительного, почти зловещего спокойствия, за который лето, словно расточительный купец, окончательно сменилось сырой и скупой осенью, затянувшей небо свинцовым одеялом.
Салем проснулся от того, что по лицу скользнул холодный влажный нос, острый, как осколок льда. Он лежал, укрытый одеялом, — по ночам в комнате уже основательно «свежело», и дыхание зимы пробиралось сквозь щели в стенах, оставляя на стёклах причудливые узоры-предупреждения. Открыв глаза, он уставился в потолок своей комнаты на втором этаже, где тени от пляшущего пламени в печи танцевали немой танец призраков. Рядом, положив тяжёлую голову на край кровати, стоял Таум. Янтарные глаза волка, два расплавленных солнца во тьме, смотрелись непривычно на этом месте — здесь обычно дежурила Рея, чьё тёплое присутствие было как заброшенный маяк в ночи.
— Уже встаю, встаю, — пробормотал Салем, проводя рукой по шершавой, словно кора старого дуба, шкуре зверя.
Связь с Таумом была иной. Не было того тёплого телепатического потока, что связывал его с Реей, но это работало, и даже слишком — их умы сцеплялись, как две шестерёнки в точном механизме, без нежности, но с безжалостной эффективностью.
Он поднялся с кровати, натянул толстый свитер, в котором всё ещё пахло дымом костра и прошлыми опасностями, и подошёл к окну, отодвинув тяжёлую ставню. Воздух, чистый и холодный, как лезвие ножа, ворвался в комнату, неся с собой запахи дыма, хвои и влажной прелой листвы — аромат тления и увядания. Его взгляду открылся задний двор «Фары», который за последние недели преобразился до неузнаваемости. Усилиями Ольги и Николая хаотичное пространство, некогда напоминавшее свалку, превратилось в образцовое хозяйство, спешно готовящееся к зиме, как корабль к долгому плаванию. Парники, накрытые плотным полиэтиленом, ещё цеплялись за последнюю зелень — лук, укроп, редис, — словно за обрывки уходящего лета. Рядом высился аккуратный, припасённый на зиму штабель дров, сложенный с такой геометрической точностью, что напоминал стену крепости. Под навесом стояли отремонтированный УАЗ, похожий на старого боевого коня на приколе, и «Паджеро» Салема. Дальше, у забора, дымилась, как вулкан в миниатюре, коптильня, а рядом красовался сложенный из кирпича тандыр и мангал — творение рук Павла и Вани. Было ощущение не просто выживания, а обустройства жизни. Прочного, основательного, призванного пережить долгую и тёмную зиму.
