Село, в котором родился Леонид, не имело названия на картах. По крайней мере, он никогда не видел его ни на одной бумаге, ни на одном указателе. Старожилы называли его просто «у нас», а приезжие, которых здесь почти не бывало, обозначали его в разговорах как «там, за лесом». И этого было достаточно. Каждый знал, о чём речь, когда кто-то говорил: «В селе».
Это была небольшая россыпь домов, разбросанных по склонам холмов, с запада окаймлённая густым лесом, а с востока упиравшаяся в поле, которое летом колыхалось от ветра, а осенью становилось серым и мёртвым, как старая простыня. Дороги здесь были грунтовыми, и в дождь они превращались в жидкую грязь, в которой вязли даже сапоги. Леонид помнил, как возвращался из школы с мокрыми ногами, чувствуя, как вода просачивается сквозь стоптанные подошвы, и знал, что мать не скажет ни слова, потому что новые сапоги ей было не на что купить.
Дом, в котором он родился, стоял на краю села, почти у самого леса. Он был старым, с просевшей крышей и крыльцом, которое перекосилось настолько, что каждый раз, когда Леонид наступал на первую ступеньку, она жалобно скрипела, будто просила пощады. Стены дома когда-то были светло-серыми, но годы сделали их тёмными, почти угольными. Окна смотрели на мир мутными стёклами, через которые свет проникал с трудом, и внутри всегда было сумрачно, даже в солнечный день.
Отец Леонида, Виктор, был человеком молчаливым и тяжёлым. Он работал на ферме, вставал затемно и возвращался глубоко вечером, когда небо уже успело налиться чернотой. Леонид редко видел его лицо при дневном свете; он привык запоминать отца по запаху — машинное масло, сено, сухая земля и лёгкая горчинка дешёвого табака. Отец не обнимал его, не гладил по голове. Иногда, когда он проходил мимо, он мог положить тяжёлую ладонь на плечо Леонида и сказать: «Ничего, сын. Вырастешь — поймёшь». Леонид не знал, что именно должен понять, но кивал.
Мать, Клавдия, была совсем другой. Тихая, с бледным лицом и руками, которые никогда не знали покоя, она двигалась по дому бесшумно, как тень. Она стирала, гладила, мыла полы, ставила тесто, закрывала окна на ночь и открывала их утром, даже если за окном шёл дождь. Леонид часто ловил её взгляд, когда она думала, что никто не смотрит. В этом взгляде было что-то такое, что он не мог назвать, но что пугало его. Позже, уже взрослым, он понял: это была усталость, которая не проходит ни после сна, ни после отдыха. Это было чувство, что ты живёшь не свою жизнь.
