Меня не слышат.
Это не поэзия и не жалоба — это квалификация. Когда я говорю, живые люди видят мои губы, слышат, как в воздухе что-то движется, и через секунду забывают, что я говорила. Голос у меня есть — он просто не задерживается. Звук мой проходит сквозь этот мир, как свет сквозь воду: видно, что идёт, — не слышно.
Зато я слышу мёртвых. С девяти лет, с той зимы, когда я лежала в «немой горячке» и не слышала вообще ничего, — а когда горячка сошла, живой мир стал для меня немым, а мир умерших заговорил. Они не говорят словами. Они звучат именами: имя человека, который ушёл, висит там, где он жил, и звучит, как звучит колокол под водой — глухо, низко, вечно. Я выросла среди этих имён, как выросла бы среди колоколов.
В приёмную академии Тишины меня привёл дед.
— Слава, — сказал он в дверях, и я прочла это по губам, потому что живых я читаю глазами. — Скажи им, кто ты.
Приёмная была длинная, каменная, с высоким окном, и за длинным столом сидели трое. Первым — секретарь с реестром, толстая книга в досках; вторым — женщина с рано поседевшей косой; третьим — старик, которого в академии все, как я узнала позже, звали Смотрителем.
— Имя, — сказал секретарь, и его слова я прочла по губам.
— Ярослава Тень, — сказала я вслух.
Секретарь не записал. Секретарь не моргнул. Секретарь смотрел сквозь меня на деда, и на губах у него стояло: «Следующий».
А потом встань, — на губах было, — встань в круг.
В середине приёмной был нарисован круг, мелом, широкий, в шесть шагов поперёк, и по краю круга стояли свечи — двенадцать, по числу месяцев, — и все двенадцать были зажжены. Я встала в круг. Дед остался за порогом: в круг принимающих входят одни.
— Абитуриентка, — сказал на губах Смотритель, и голос его, которого я не слышала, был, по всему видно, ровный и тихий, как у всех, кто живёт при Тишине. — Экзамен первый. Скажи своё имя вслух.
— Ярослава Тень, — сказала я.
Свечи не дрогнули. Секретарь не записал. Женщина с косой наклонила голову набок — так наклоняют голову, когда слушают и слышат, — и сказала что-то двоим, и я прочла по её губам одно слово: «Пусто?»
Смотритель покачал головой.
— Экзамен второй, — на губах было. — Посмотри в круг. Что ты слышишь?
Я посмотрела под ноги. В мел, в круг, в пол — а под полом, глубоко, под камнем, под академией, под всем этим зданием, — звучало имя.
Не живое. Имя, у которого нет хозяина, звучит иначе, чем имя умершего: умершие имена висят над местами, а это лежало под местом и лежало давно, и оно было — пустое? нет. Оно было закрытое. Я не знала тогда такого слова. Я слышала его, как слышат через толщу воды колокол: глухо, низко, всем телом.
