Глава 21 Переговоры. Часть 1 Кошки-мышки.
Ворота Талриана сомкнулись за их спинами с глухим, утробным лязгом металла о камень, и этот звук был подобен финальному аккорду затянувшейся симфонии бегства. Они пересекли незримую черту, отделявшую царство дорожной пыли, пепла и первобытного ужаса от нового, неизвестного мира, который теперь обступал их со всех сторон — мира камня, соли и прохладного морского дыхания. Сандор, на мгновение задержавшись, проследил взглядом за массивными створками, за которыми осталась пустынная равнина, лес, полный теней, и тлеющие угли костра, где была рассказана правда, перевернувшая всё. Впереди же распахивался лабиринт улиц, и ему, привыкшему к открытым пространствам и смертоносной тесноте промышленных цехов, эта городская геометрия казалась чужеродной и таящей в себе угрозу иного рода.
Йоран, королевский представитель, шёл впереди, задавая темп — не быстрый, но уверенный, с той размеренной грацией, что свойственна людям, привыкшим пересекать гладкие каменные полы дворцов, а не спотыкаться о корни. Его плащ с меховой оторочкой, выдававший статус, мягко колыхался в такт шагам. За ним, выстроившись привычным клином, следовали они: Фия, прямая как древко знамени, несмотря на ноющую лодыжку, и Винсент, цеплявшийся за свой портфель как за талисман; за ними — Марта с цепким, хозяйским взглядом; и в арьергарде — Сандор и Отто, две сторожевые тени, разделявшие общее напряжение, но не произносившие ни слова.
Талриан, в отличие от Айронфорджа с его удушающим смрадом и вечным полумраком, встретил их светом и движением. Солнце здесь было ясным, лишённым привычной гиперионской дымки, и его лучи, отражаясь от белёных известняковых стен, заливали улицы почти болезненно ярким сиянием. Запах был первым, что обрушилось на них — не гарь и не вонь машинного масла, а густой, многослойный аромат соли, водорослей, мокрого дерева, нагретого камня и сотен экзотических товаров, сливавшийся в единый, терпкий дух оживлённого порта. Он был чуждым, резким, но после смрада горелой плоти и озона казался почти божественным.
Архитектура носила узнаваемые черты Гипериона — та же основательность, те же монументальные линии и пропорции, но сглаженные временем и морским бризом, лишённые имперской металлической агрессии. Здания были скорее каменными, чем стальными, с массивными фасадами из серого и желтоватого гранита, украшенными эркерами и коваными балкончиками. Но доминирующей темой, пронизывающей всё вокруг, было море. Повсюду — резные деревянные барельефы в виде волн, якорей и мифических морских змеев на ставнях и фронтонах. Флюгера на островерхих крышах, покрытых тёмно-синей, отливающей металлом черепицей, были выполнены в форме парусных кораблей и взлетающих чаек. Даже уличные фонари, даже в этот дневной час казавшиеся неуместными, имели основания, стилизованные под витые корабельные канаты и кнехты.
