13. «Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть»
«К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши. Кроме уже перечисленных богатств у него имелось: двенадцать шариков, сломанная губная гармоника, осколок синего бутылочного стекла, чтобы глядеть сквозь него, пустая катушка, ключ, который ничего не отпирал, кусок мыла, хрустальная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одноглазый котенок, медная дверная ручка, собачий ошейник без собаки, чертенок от ножа, четыре куска апельсиновой корки и старая оконная рама. Том отлично провел все это время, ничего не делая и веселясь. А забор был покрыт известкой в три слоя! Если б у него не кончилась известка, он разорил бы всех мальчишек в городе» – дочитав, я закрыл книгу. – Прикинь как интересно, – я посмотрел на Виталика. – Он забор красить не хочет, а ему дураки за это разные вещи отдают.
– И что? – Виталик поправил на переносице очки, перемотанные синей изолентой.
Мы были детьми порядком обездоленными, жили между родителями и ювенальностью. Нашу мать из-за этого даже называли «матерью скотов», а нас с братом – Гога и Магога. «Мои дети – мой скарб, могу творить сними все, что вздумается» – говорила она. Позиция папаши не сильно отличалась. Хоть мы и были детьми директора, а я еще и с детства отличался пытливостью, живостью и проницательностью ума, но влачили жалкое существование по сравнению со сверстниками и были изначально обречены на бедность. На нас непомерно давила тяжесть беспросветной немыслимой нищеты. Нищета, подобно описанной Оруэллом, воспитывала нас, являлась инструментом и средством нашей «перековки». Деревенская среда и кочевая жизнь такими нас сформировали. Это была полоса беспросветного мрака и уныния, озаряемая лишь редкими вспышками радости по поводу удачных краж.
В деревне и школе нас не любили и вообще особой любви со стороны окрестного люда к нам не наблюдалось. Прямо скажем: нажили в округе большое количество врагов. Темный забитый народ не понимал и не принимал нас. В конце девятнадцатого, начале двадцатого веков вся деревня профессионально нищенством занималась, тем и жили. И неплохо жили. Потомки ушкуйников и разбойников. Большая «потемкинская деревня» где за внешним благочинным и местами даже благолепным фасадом скрывалось настоящее крепкое нищенское гнездо, как у вампиров, натуральный веред, как раньше говорили, нарыв еще со времен Ивана Грозного, если не ранее. Во времена оны и сам Кудеяр заглядывал отлежаться и зализать раны. Приют убогих чухонцев и база для диких разбойных ватаг. Тут не печки-лавочки и не белые росы. Нерестилище нищих, душегубов, голытьбы, радикальных маргиналов, анархистов и ксенофобов, гнусов, неприкаянных фриков, племенных приспособленцев, бухариков, горьких пропойц, вырожденцев, «вечных студентов», декадентов, трутней; вертеп чудиков и потомственных стукачей. Логово преступников, вертеп греха, разврата и порока. Этакая Содом и Гоморра наших дней в одном флаконе. Всяк суетится, лжет за двух и всюду меркантильный дух, – как писал «наше все» А эС Пушкин в свое время. Здесь с почетом принимали оторви сорвиголов. Нерестилище социальных паразитов, духовный гнойник. Им чужая головушка была полушка, да и своя шейка – копейка. В старых, разумеется, еще Пушкинских ценах. С тех пор инфляция порезвилась, полютовала. За рюмку свои штаны вместе с исподним готовы заложить. Сам Геродот – «отец истории» и он же «отец лжи» и тот бы влип бы здесь в историю. А отец географии Эратосфен вообще бы не мечтал оказаться в этой юдоли скорби. Тут бы надругались и над самим Зигмундом Фрейдом! Тут бы и самих морлоков сожрали за милую душу и не только не подавились, а попросили бы еще добавки. Тут даже шершни летать боялись – их на лету жрали! Такие птерозавры в человеческом обличье, что ни в страшной сказке сказать ни кистью Иеронима Босха описать. «И тянется рука к перу, кастету, вилам, топору…» Никакая власть их с этого удела выкорчевать так и не смогла, здешние места держат будто бетонные оковы.
