Пламя в глазах, а в сердце - лед,
Кто не был в аду - тот не поймет
Как трудно остаться в огне человеком.
Мысли в закат, а взор на восход,
Время бежит, время не ждет,
Секунда с минутой сменяются веком.
Трудно понять, труднее простить,
Как бы прошло, только вот не забыть
Как разбивается сердце о клетку ребер.
Стонет струна, словно тонкая нить,
Просит мелодию эту сменить,
Только уже не пройдет второй раз этот номер.
Спрятаться больше нельзя мне нигде,
Я побывал и в углях и в воде,
Даже в чистилище душу мою помнят.
Жаль только след я оставил в судьбе,
Боль заберу, Жизнь оставлю тебе,
Ты - королева, тебе - я изгнанник, не ровня.
Нашей любви нам в веках не воспеть,
Мы рождены, чтоб могли умереть,
Только судьбу мы обманем с тобой, точно знаю.
И пусть за это найдет меня смерть,
В пламени даже согласен гореть,
Только живи!
Ты живи, я тебя умоляю...1[1]
Он вышел из подъезда серого дома одной из улиц старого города около полуночи. Из "светил" осталась только бледно-желтая луна, от которой было мало проку. Вадим надел наушники, надвинул на лоб кепку и нажал PLAY. Рок резко ударил в уши. Несмотря на отсутствие ярких лучей, из кармана вылезли очки и заняли свое место на переносице. Так Вадим воздвиг бетонную стену между собой и окружающим миром
Вадим любил ночную жизнь и ее обитателей. Он не переставал отмечать каждую мелочь, в то время как эта "мелочь" не замечала его. Пьяные компании, вываливающиеся из баров, небритые с сумасшедшими глазами мужики, вылетающие из казино, как пробки - это стало частью его жизни.
Вадим чувствовал ночь. При звездах и тусклом блеске луны просыпались инстинкты, тянувшие парня в город, в центр жизни, ночной жизни - самой необъяснимой, самой непредсказуемой и незабываемой. С наступлением утра инстинкты притуплялись, засыпали до следующего наступления темноты.
Две недели назад Вадим очнулся в местной больнице с тяжелым вопросом: "Кто я?". Руки были обмотаны бинтами, пропитанными чем-то желтым, при дальнейшем осмотре замотанным в бинты оказалось и лицо. Вадим начал кричать, звать на помощь, пока не прибежала медсестра и не успокоила легким уколом. Позже парень вспомнил, что он - Митяев Вадим, ему 16 лет, у него есть отец, мать и, кажется, брат. Ни других родственников, ни знакомых он не помнил.
Родители приходили каждый день, но ни они, никто другой не могли рассказать, что с ним случилось.
На лице остался тонкий шрам над левой бровью, на ладонях шрамы пересекали линии жизни и любви - это показалось Вадиму слишком символичным. Память измельчилась на рваные куски. Иногда всплывали фрагменты, о которых тут же хотелось забыть, а когда Вадим закрывал глаза, ему виделся огонь, страшные языки пламени, слизывающие все на своем пути.
