ЗЕМЛЯ ПОМНИТ ИНАЧЕ
Роман о походе Ермака
ПРОЛОГ
Степь в тот год стояла сухая, и пыль от копыт долго не оседала — шла за отрядом, как хвост, отставая только к вечеру, когда спадал ветер.
Ульян Ремезов ехал третий день по калмыцким кочевьям, не слезая с седла дольше, чем требовала нужда, и уже перестал считать урочища, у которых их встречали конные дозоры — сперва настороженные, потом, завидев царские дары на вьючных лошадях, почтительные. Стрельцов при нём было немного: два десятка, отобранных не за удаль, а за то, что умели молчать и не хвататься за саблю там, где хватало слова. Дело было не воинское. Дело было — довезти.
Довезти панцирь.
Его нашли минувшей осенью в тобольских амбарах, среди прочего рухла1, отбитого у татар ещё при взятии города, — панцирь тонкой работы, с медными пряжками, потемневший так, что не всякий бы признал в нем доспех атамана, о котором в Сибири уже шестьдесят шесть лет складывали разное. Воевода долго думал, кому такую вещь отдать, и остановился на калмыцком тайше2 Аблае — не по щедрости, а по расчёту: тайша давно просил дружбы с Тобольском, а дружба, как известно, крепче всего держится на подарке, который другому дорог больше, чем дарителю.
Ульян этого расчета не одобрял и не осуждал — он был человек служилый, и его дело было исполнять, а не оценивать.
Ставка Аблая открылась на третий день пути — не крепость, не город, а войлочный посёлок, раскинутый по низкому берегу безымянной здесь речки, с дымами, что стояли прямо в безветренном воздухе, будто вбитые в него колья. Ульяна встретили загодя, версты за две, и повели через становище3 в обход, мимо табунов, мимо женщин, глядевших из-за плечей мужей без страха и без особого любопытства — как смотрят на привычный осенний дождь.
Юрта Аблая была больше прочих, но не убранством — размером. Внутри пахло дымом, кислым молоком и ещё чем-то, чему Ульян не сразу подобрал слово, — старой кожей, может быть, или тем особым духом, что стоит в жилище человека, проведшего в седле всю жизнь.
Аблай оказался не стар и не молод — из тех лет, когда лицо уже не меняется десятилетиями. Он сидел на войлоке, а не на возвышении, — это Ульян отметил сразу, потому что от степного владыки такого не ждал.
Начали, как положено: дары, поклоны, слова о здоровье царя и здоровье тайши, о дороге, о погоде. Толмач4 переводил ровно, без запинки, и Ульян, слушая себя со стороны, думал, что вся эта речь могла бы длиться до вечера, если бы не сделать того, ради чего проделан весь путь.
Он подал знак. Стрелец внёс свёрток, положил перед Аблаем, развернул.
