Пролог. Пепел и Память
Раз в год колония замолкает.
Илай замер у стеллажа с архивными плёнками, палец так и не довёл движение до выключателя. За герметичной дверью гасли звуки: шаги, обрывок смеха, скрип вентиляции, приглушённой на время Церемонии. На Церере слово «тишина» давно означает смерть — так называют тех, кого больше нет. Восемь минут молчания. Столько шёл свет от Земли до Луны в её последний день. Никто уже не помнил, зачем считать именно так. Просто считали.
На столе перед ним лежали две вещи, которым не было цены: бумажная книга без обложки и фотография, выцветшая до сепии — женщина на берегу моря, которого больше не существовало. Он не читал книгу. Он её держал.
Сквозь фильтры шлюза, тонкой линией у порога, просачивалась красная пыль Цереры. Она проникала всюду, сколько ни чисти контуры. Илай подумал — так же просачивается память: её нельзя остановить, можно только жить с тем, что она оседает на всём, к чему прикасаешься.
Индикатор на панели дрогнул зелёным огоньком. Сигнал с поверхности. С заброшенного телескопа, который двадцать лет никто не включал.
Тишина закончилась раньше срока.
Глава 1. Белый шум
Кира бежала впереди длинными, невесомыми от рождения в слабой гравитации прыжками — луч фонаря дёргался по стенам купольного перехода.
— Кто-то включил «Циклоп», — сказала она, не оборачиваясь. — Автоматика показывает питание на антенне. Сама она включиться не могла.
Илай промолчал. Он помнил этот телескоп ребёнком — огромную параболу, смотрящую в никуда, как забытый идол, которому больше никто не молится. Внутри пахло машинным маслом и озоном, вакуумные лампы приёмника тускло рдели в темноте, будто угли, которые отказались потухнуть.
Кира присела к пульту, провела пальцами по частотной шкале.
— 14.2 мегагерц. Это же... земной стандарт.
Из динамика хлынул шум — плотный, шершавый, похожий на дыхание. А потом сквозь него прорвался голос. Ломкий, с металлическим привкусом помех, но живой.
— Центр дальней связи Земли. Ответьте.
Кира замерла с рукой на верньере. Илай почувствовал, как воздух в лёгких стал вдруг слишком тяжёлым, чтобы дышать.
На осциллографе дрогнула зелёная волна — рвано, будто в неисправном контуре проскочил разряд.
Он шагнул к микрофону. Голос не слушался.
— Говорит колония Терминус. Мы... слышим вас.
Долгая пауза. Треск. Потом — женский голос, усталый, растерянный:
— Терминус? Погодите. Это какой-то розыгрыш? — И тише, будто самой себе: — Но вы же должны были погибнуть при высадке...
Илай смотрел на зелёную волну, дрожащую в такт чужому далёкому голосу, и не мог найти в себе ни одного слова из всех языков, которые знал.
